Федеральное государственное бюджетное учреждение "Институт научной информации по общественным наукам Российской академии наук"

СИМПСОН Х. «СТРАННЫЙ СМЕХ»: ПОСТГОТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ СМЕХА И ЧЕЛОВЕЧЕСТВА В РАБОТАХ СЭМЮЭЛЯ БЕККЕТА

| Дата публикации: | Автор: Гранин Р.С.

Simpson H. «Strange laughter»: Post-Gothic Questions of Laughter and the Human in Samuel Beckett’s Work // Journal of Modern Literature, 2017. Vol. 40, №4. P. 1–19.

Ключевые слова: Сэмюэл Беккет; готика; смех; человечество; чудовищный.

Статья докторанта Факультета английского языка и литературы Оксфордского университета Ханны Симпсон посвящена феномену смеха в творчестве Сэмюэля Беккета. Автор пишет, что в реалистической литературе причина смеха, как правило, четко прописана и хорошо узнаваема, она провоцирует читателя или аудиторию посмеяться вместе с героем. Напротив, смех персонажей Сэмюэля Беккета является часто странным и тревожным. Трудно определить источник их смеха, что затрудняет возможность посмеяться вместе с ними. Читатели или зрители, которые смеются над произведениями Беккета, часто чувствуют себя некомфортно от этого смеха, они шокированы его очевидной непристойностью (р. 1). Рассмотрение непривычного смеха героев Беккета в свете наиболее влиятельных теорий смеха, отмечает Симпсон, может помочь нам понять его причины и увидеть возможные следствия.

Обычно любая теория смеха начинается с определения смеха как уникальной человеческой черты, после чего даются узкие определения, когда, почему и как люди смеются. По словам известного немецкого филолога-англиста Вольфганга Изера, существует общепринятое отношение к смеху, который стал своего рода «институционализированной моделью социального поведения» (р. 2). При этом известно, что готическая литература особым образом использовала наши узкие представления о том, чем является человеческий смех. Так, в частности, смеющаяся готическая фигура, которую мы привычно идентифицируем как человеческую, делает это не так, как мы привыкли, производя тем самым, как будто, нечеловеческий смех. Беккет концептуально воспроизводит готическую модель. Его персонажи смеются ненадлежащим образом, непредсказуемо и часто необъяснимо, поэтому их смех не является обычным человеческим, из-за чего беккетовские персонажи кажутся нечеловеческими. Вследствие этого, читатели или зрители часто бывают смущены самонадеянными попытками собственного неуместного смеха, вызванными неверной идентификацией себя с персонажем, который, как оказывается, смеется нечеловеческим образом. Неопределенность, порожденная работами Беккета, явилась следствием неопределенности, возникшей в готическом повествовании. Готические и беккетовские тексты используют наше узкое чувство человеческого смеха в качестве способа сделать восприятие некоторых персонажей более тревожным, тем самым подвергнув сомнению границы нашего определения человека. В то время как некоторые критики считают беккетовский смех способом искупления жалкого человеческого состояния, на самом деле, пишет автор статьи, он служит сближению человеческого и нечеловеческого состояния с одновременным усложнением связи между смехом и смертью (р. 2).

Современное западное общество приучено распознавать смех как нечто уникально человеческое и узко определенное, как надлежащую реакцию на специфические стимулы, вызывающие вполне предсказуемую потерю физического контроля. Последнее является общим местом почти всех теорий смеха. Вопрос о том, когда и как далеко люди могут сохранить физический и умственный контроль над собой, становится ключевым для большинства теоретиков смеха, размышляющих о том, когда и почему люди смеются, связывая эти вопросы с самой идентификацией человека. Так, например, немецкий философ и социолог, один из основателей философской антропологии, Гельмут Плеснер напрямую возводит проблему физического и умственного контроля (и их потери, вызванной смехом) к определению человека. Он утверждает, что люди занимают уникальное «эксцентричное положение» по отношению к своим телам: желание сохранить различие между умом и телом, с умением управлять степенью контроля над телом. Только люди, по его утверждению, обладают данной иерархией ума и тела. В этом смысле он определяет смех как общечеловеческую черту, раскрывающую приверженность к данной иерархии и одновременно показывающую ее иллюзорную природу. Когда мы смеемся, доминирующее отношение ума» к телу нарушается, тело становится неконтролируемым и начинает действовать как бы автономно. Смех показывает отсутствие у человека какого-либо постоянного и надежного контроля над телом. Таким образом, Плеснер квалифицирует смех как исключительно человеческий феномен, демонстрирующий стремление человека сохранить умственное доминирование над телом, которое, в действительности, обладает способностью вырываться на свободу и действовать автономно от разума. «Существо без способности смеяться не является человеком», – заключает философ (р. 3).

Обзор теорий смеха, пишет Симпсон, показывает, что каждое определение смеха, содержит в себе акцент на том, что смех является чисто человеческим актом, выявляющим границы, до которых человек способен сохранять контроль над собой (и собственным смехом), оставаясь человеком. Люди смеются предсказуемо и надлежащим образом, только при определенных стимулах и при определенных обстоятельствах. Теоретически предсказуемый характер смеха предполагает, что смеется именно «человек», причем человек непременно «дружественный» (р. 4). Сохранение же умственного контроля там, где мы ожидаем его утрату, или потеря физического контроля без видимых причин, оказывается настолько незнакомо и непривычно, что воспринимается нами как «нечеловеческое» проявление. Автор статьи подчеркивает, что мы находим пугающей идею другого существа, неожиданно теряющего самоконтроль в нашем присутствии. Если существа вокруг нас сохраняют контроль, мы можем предсказать, как они будут действовать и это обнадеживает. Когда же они теряют самоконтроль, мы хотим, чтобы эта потеря контроля была предсказуемой. Мы желаем знать, когда и почему это произойдет, и какую форму примет для того, чтобы мы были готовы реагировать соответствующим образом. Неожиданный, неуместный и непредсказуемый смех, – как действие, которое мы не можем предсказать или понять, – воспринимается нами как нечеловеческое, вызывающее беспокойство (р. 5).

В готических текстах непонятный и нездоровый смех часто сигнализирует о манифестации чего-то нечеловеческого и монструозного. Готические, а впоследствии беккетовские повествования, используют смех таким образом, чтобы современный западный читатель идентифицировал его как неуместный и непредсказуемый, делая смеющихся персонажей тревожными, нечеловеческими, вызывающими беспокойство не только из-за их чудовищного статуса, но и потому, что они участвуют в смехе, который является уникальной прерогативой человека. «Темный смех» готических рассказов проливает свет на связанный с ним «странный смех» Беккета, который является расширенным и усложненным следствием смеха готического. Беккетовский смех – это смех и монструозный, и человеческий, воспроизводящий идею Бодлера о смехе как одновременном атрибуте  человека и сатаны. Такой смех приводит в замешательство по двум причинам (р. 16).

Во-первых, он сигнализирует о слиянии того, что мы отчетливо привыкли считать бинарно разделенным – человеческого и нечеловеческого (чудовищного). В отсутствие жесткого противопоставления между ними в текстах Беккета решение вопроса об отличии человеческого и нечеловеческого ложится на плечи самого читателя. Одновременное сосуществование противоположностей создает новый вид идентичности, радикально противоположной традиционной. От ее положительной интерпретации нас предостерегает сбивающий с толку смех беккетовских персонажей. Если и остается что-то утешительное в беккетовском смехе, замечает автор, так это то, что даже когда смех (который делает нас уникальными человеческими существами) искажен или поврежден, человек все же не становится совершенно монструозным, неузнаваемым нечеловеческим существом.

Во-вторых, беккетовский смех смущает тем, что провоцирует читателя смеяться в неожиданные и ненадлежащие моменты. Такие моменты вызывают тревожное отождествление читателя с неуместно смеющимися не вполне человеческими креатурами Беккета. Такой внезапный смех бросает вызов любой самодовольной идее человека о себе как человеческом существе.

Как бы мы этого ни хотели, заключает Симпсон, мы не можем дистанцироваться от нас самих – от не совсем человеческих и не совсем нечеловеческих. «Странный смех», спровоцированный беккетовскими текстами, усложняет и без того запутанные наши представления о том, что такое человеческий смех и, следовательно, что такое человек. Недвусмысленно человеческий или абсолютно нечеловеческий смеющийся «беккетовский субъект» является странным, отчужденным и смущающим нас прежде всего тем, что размывает нашу собственную человеческую идентичность (р. 17).

Р.С. Гранин