Федеральное государственное бюджетное учреждение "Институт научной информации по общественным наукам Российской академии наук"

Лев Толстой и Мэтью Арнольд

| Дата публикации: | Автор: Красавченко Т.Н.

Статья опубликована: Лев Толстой и мировая литература. Материалы

IX Международной научной конференции. Музей-усадьба Л.Н.

Толстого «Ясная Поляна», 2016. Вып.13. С.275–283.

 

 

ЛЕВ ТОЛСТОЙ И МЭТЬЮ АРНОЛЬД

Такая масштабная личность, как  Мэтью Арнольд (24.12.1822 — 15.4.1888),  влиятельнейший английский философ культуры и литературный критик второй половины XIX в., пророк, моралист, утопист, классик либерального гуманизма, просто не мог остаться незамеченным Л.Н. Толстым, учитывая его интерес к Англии.

Арнольд  вошел в историю английской литературы и культуры прежде всего как реформатор английской литературной критики, законодатель литературных вкусов, создатель теории культуры, на новом историко-литературном этапе, как в свое время Джон Драйден, Сэмюэль Джонсон, С.Т. Кольридж, пересмотревший эстетические представления, вкусы и обосновавший «свою традицию». Он вышел за рамки литературы – на уровень философии культуры. В разгар викторианской эпохи в Англии, гордой своими успехами, упивавшейся материальным прогрессом, символом которого был великолепный Хрустальный дворец из железа и стекла, построенный в Гайд-парке к Всемирной выставке 1851 г., он показал ее оборотную сторону: грубый материализм, утилитаризм, социальное неравенство, т.е. развенчал викторианский миф, прежде всего в своей знаменитой книге «Культура и анархия» (1869), направленной на перестройку английской социальной идеологии.  Литератор, он выступил как «совесть своего времени» (что характерно для России, но не для Англии) и в эссе «Функция критики в настоящее время» (1864) «вернул на землю»  апологетов викторианства, прокламировавших возникновение особой англо-саксонской расы, напомнив им о «слезинке ребенка» в основании викторианской цивилизации – недавней истории об отчаявшейся молодой женщине по имени Рэгг из работного дома в Ноттингеме, задушившей своего младенца[1]. Казалось бы, с Толстым он вполне мог найти общий язык.

*       *      *

Но личная встреча Толстого и Арнольда была формальной: в 1861 г. Толстой приехал в Лондон на  две недели— с 2 по 17 марта  — изучать английскую систему образования. Он пришел с рекомендательным письмом к Мэтью Арнольду как к чиновнику департамента образования (с 1851 г. в течение 35 лет Арнольд работал инспектором школ ее Величества). Арнольд дал ему рекомендательное письмо в школы Лондона и его окрестностей, но никакого интереса  к нему не проявил: Толстой, тогда автор лишь «Севастопольских рассказов», «Детства» и «Казаков», практически не был известен в Британии как писатель[2].

Арнольд тоже был тогда лишь у самых истоков своей славы:  известный как поэт, он к этому времени выступил с литературно-критическим манифестом – лекцией «О современном элементе в литературе», прочитанной им при вступлении в 1857 г. в должность профессора Оксфорда, в ней он отрицал островной изоляционизм национальной литературы и изоляционизм литературы от культуры в целом. То есть он продемонстрировал свой масштабный взгляд на европейскую и мировую культуру настоящего и прошлого,  противостоящий островному взгляду на английскую литературу и культуру. Дж.К. Честертон счел особой заслугой Арнольда то, что в обстановке провинциализма, национального самодовольства он напомнил англичанам, что они – европейцы[3]. Более того, стремясь вписаться в основной поток современной европейской культуры и выйти за пределы второстепенного течения (minor current) английской литературы XIX в., Арнольд позиционировал себя как прямой последователь немецкой традиции, шедшей от Лессинга – к Гейне[4] через Гёте,  который больше значил для Арнольда, возможно, даже не как поэт, но как «один из величайших критиков», творец духовной основы современности,

Эволюция Арнольда в известной мере напоминала эволюцию Толстого и в то же время по своему вектору была кардинально иной.  Начав в 1840 г. как поэт, Арнольд довольно быстро понял, что век его «глубоко непоэтичен»[5] и неспособен породить великую поэзию из-за недостатка плодотворных  идей и критики, что есть дела поважнее, чем поэзия: нужно заняться реформой общества, культуры, критики, которую в еще одном программной эссе  «Функция критики в настоящее время» определил широко — как беспристрастное стремление «изучать и распространять все лучшее, что известно и придумано в мире» в сфере литературы, философии, социальной теории для создания «потока правдивых и свежих идей»[6], без которого невозможно творчество (позднее это определение стали неоправданно отождествлять с его понятием культуры). Отсутствие прагматизма, «свободную игру идей», независимость от групп, партий и пр. он считал обязательным качеством подлинной критики, которую не находил в Англии, где все было пропитано политикой и религией. В критике Арнольд видел необходимый для его времени и более существенный, чем художественная литература, вид деятельности, и вкладывал в это понятие обширные смыслы.  Важно и то, что он стал критиком в обществе, где литературная и социальная критика, в отличие от поэзии, была почти не развита, общество было индифферентно, если не враждебно к ней.

Основная часть  критических сочинений Арнольда появилась после 1860 г. Наиболее значительными среди них в Англии и англоязычном мире считаются «Литературно-критические опыты» (1865, 1888), лекции «О переводе Гомера» (1861), «Исследование кельтской литературы» (1867), а главное книга «Культура и анархия» (1869), общепризнанный шедевр социальной критики, созданный в острой социальной ситуации отстаивания рабочими избирательных прав. 23 июля 1866 г. их митинг в  лондонском Гайд-Парке был объявлен властью незаконным, вмешалась полиция, но в парк, сметая на пути все преграды, ворвались 200 тысяч рабочих, и полиция была отозвана. Арнольда в этой истории поразил раскол общества и анархизм толпы. Он пришел к выводу, что  Британия страдает от конфликта интересов трех классов: «Варваров» (Barbarians – это владеющая землей, выродившаяся, потерявшая связи с обществом аристократия); «филистеров» (Philistines – промышленники, торговцы, банкиры, сочетающие материализм, эгоизм с презрением к искусству и интеллектуальной деятельности); низших слоев – «простонародья» (Populace – самого многочисленного из классов, вызывающего наибольшее сочувствие, но опасного для британской социальной стабильности). Каждая из групп воспринимает мир по-разному, исходя из своих интересов, и ни одна не признает нужды другого: общество заперто в рамках гражданского конфликта. Этому состоянию Арнольд противопоставил «the best self» — «лучшее начало человека», признающее потребности других и ценности, более значительные, чем классовые интересы или личная польза. В каждом классе есть люди (он называет их «другими» – aliens), обладающие таким началом, творящие социальное добро: они выходят за социальные рамки и есть главный источник реформирования общества.

Чтобы воспитать таких «других», государство, по Арнольду, должно изменить систему образования, чтобы она перестала служить социальной сегрегации. Нужно изменить понимание культуры как признака элитарности. Арнольд видел в культуре путь к нравственному и  социальному совершенствованию, объединяющий людей, «страсть делать добро», самоконтроль, инициирующий отход от личных интересов. Анархия же препятствует обретению совершенства. Эгоцентрическое самоутверждение ведет к нарастанию анархии по мере того, как быстро развивающаяся демократия обеспечивает избирательные права средним и нижним классам, не прививая им потребность в культуре; тем самым будущее общества ставится под вопрос.

Для подкрепления своего взгляда на культуру, Арнольд обратился к авторитету св. Августина, Абеляра, Лессинга и Гердера. В них он видел «подлинных апостолов равенства».  Его представление о культуре было основано на том, что «элита» и «массы» объединены общностью человеческой природы – эта простая истина прозвучала в социально расслоенном викторианском обществе как откровение.

Историю общества Арнольд воспринимал как чередование полюсов, питаемых двумя культурами, порожденными классической древностью – гебраизмом (он связан с древнееврейскими моральными ограничениями и предписаниями) и эллинизмом. Они ориентированы соответственно на нравственность, совесть, самоконтроль, дисциплину и на творческое начало в человеке, его интеллект. Арнольд настаивал на сбалансированном сочетании обоих, которое ведет к совершенству.  В настоящем, по его мнению, преобладает пуританский гебраизм, ценящий практичность, прагматику, материальный успех более, чем искусство и красоту; гебраистам присущи самоконтроль и ограниченный код морального поведения.  В истории культуры наблюдается чередование «волн» гебраизма и эллинизма: Реннесанс эллинистичен, Реформация — период гебраизма. Британское общества XIX в. нуждается в сильной дозе эллинизма.

Арнольд был убежден, что  культура может вывести необразованный английский класс из «состояния анархии». И предложил два практических шага: реформу общественного образования и более позитивное отношение к государству как к источнику национального благосостояния.  Как инспектор школ он много лет ездил по стране, изучил недостатки образовательной системы, побывал в европейских школах и университетах, написал работы: «Доступное образование Франции, с заметками о Голландии и Швейцарии» (1861), «Французский Итон, или образование среднего класса и государство» (1864), «Школы и университеты на континенте» (1868). Он пытался повлиять на парламент – провести закон о реформе образования, но получил поддержку лишь после выхода «Культуры и анархии». Не без его воздействия в 1870 г. был принят Акт об образовании; государственные программы частично заменили систему частного образования в Англии, образование стало более доступным.  Таков был основной вектор  эволюции Арнольда.

*                   *                     *

Все эти виды деятельности Арнольда прошли мимо внимания Толстого, хотя многое могло бы его тронуть, он тоже жил в расколотом обществе.  Тем не менее, он оценил Арнольда, но не по основным параметрам его теории и деятельности, а как религиозного мыслителя. 1 мая 1885 г. Толстой писал князю Л.Д. Урусову: «Теперь читаю Matthew Arnold literature and dogma». Относившийся критически к англиканским ортодоксальным взглядам, Арнольд создал ряд книг о религии, в частности «Литературу и догму» (1873). Она была переведена на русский как «В чем сущность христианства и иудейства» и вышла в издательстве «Посредник» в 1908 г. – Толстой счел ее достойной быть изданной в его издательстве. Его заинтересовал взгляд Арнольда на различие между Ветхим заветом, где главное — религиозный закон, требующий подчинения себе, и христианством, ориентированным на внутреннюю жизнь человека. 22 мая 1885 г. в письме Урусову Л. Толстой заметил: Арнольд «…настаивает на уничтожении понятия Бога как чего-то внешнего. <…> он говорит <…> о том, что Евреи видели какой-то общий закон, общий всему существующему и человеку, который требует порядка для мира, праведности для человека и ведет к ней. И что только под условием соблюдения этого закона человек получает благо. И этот-то закон и ничто иное он называет Богом и утверждает, что это самое подразумевали и Евреи под словом Бог. – Понятие это, он говорит, исказилось, и Христос восстановил его, дав метод для нахождения этого Бога и “secret” тайну, как он называет, для исполнения велений этого закона. Метод есть inwardness <внутренняя душевная сторона>, т.е. признание источника всего в себе, а тайна исполнения – это отречение от жизни для приобретения жизни истинной (курсив мой. – Т.К.). – Желал бы, чтобы вам это также понравилось, как мне»[7].

Парадокс состоит в том, что для Арнольда далеко не это было главным. Для него крайне важен (он даже ввел специальный термин)  «imaginative reason» — «обладающий воображением разум» как основа «современного духа»[8], и это не просто объединение двух противоположностей — рацио с романтическим воображением, а нечто более глубокое, противополагаемое «религиозному чувству»[9] и рассматриваемое как движущая сила исторического прогресса. Более того, в эссе «Изучение поэзии» Арнольд прямо заявил:  «большая часть того, что мы воспринимаем ныне как религию и философию, будет заменено поэзией»[10] (хотя в поэзии ему интересно прежде всего эмоционально насыщенное высказывание нравственной истины).

В сущности, из всей большой теории культуры Арнольда Толстой оценил то, что было созвучно ему на позднем этапе его духовных исканий и второстепенно для Арнольда.

*         *       *

А что же Арнольд? Как он отнесся к Толстому?  Один из первых в Англии он в эссе 1887 г. «Граф Лев Толстой» [11] признал значение русского романа, сменившего на авансцене мировой литературы «выдохшийся» викторианский роман, а также французский роман, утративший привлекательность для английского читателя. Прочитав  (во французском переводе) «Анну Каренину», Арнольд был восхищен Толстым, очарован его героиней, но роман был столь необычен для него, что показался ему «не произведением искусства», а «куском жизни», который «проигрывая в искусстве», «выигрывает в реальности»[12] тонкостью восприятия, искренностью, абсолютной достоверностью персонажей. Арнольд отметил сходство ситуации Анны Карениной и Эммы Бовари, но признал, что Эмме далеко до Анны с ее очарованием.

Еще в 1885 г. на английский впервые были переведены при участии и под редакцией В. Черткова «Исповедь» и «В чем моя вера?»,  они вошли в изданный им в Лондоне в том же году сборник философско-этических произведений Толстого «Christ’s Christianity». Именно с них, поразивших западных читателей резкостью социальной критики существующего «порядка вещей» прямотой, беспощадностью, с которой Толстой пересматривал свои нравственные и религиозные взгляды,  как писал бывший тогда в Лондоне С.М. Степняк-Кравчинский, началась «та особенная слава, которая теперь окружает имя Толстого»[13]. Но эти английские переводы вышли небольшим тиражом и не стали достоянием широкой общественности. Во всяком случае, не о них, а о французских переводах «Исповеди», трактатов «В чем моя вера?», «Так что же нам делать?», Арнольд довольно точно заметил (а значит, внимательно их прочел): все, о чем в них идет речь, выразительнее сказано в истории Левина в «Анне Карениной». В Толстом Арнольд оценил «великую душу и великого писателя»[14].

*       *       *

Таким образом, очевидно, что встреча Толстого и Арнольда произошла, но, скажем, по касательной. У каждого был свой вектор. Толстой  заглянул глубоко в душу Арнольда, его теория преобразования общества, социальная активность его не заинтересовали. Арнольд, человек западного типа – действия, обратил внимание на одно из самых ярких толстовских художественных произведений, точнее его привлек воплощенный в этом произведении  феномен жизни невероятной силы. И даже не образ, а живая женщина – Анна Каренина, потрясла его воображение. Неудивительно, что на Западе именно роман «Анна Каренина», впоследствии, конечно же,  проанализированный не только как «кусок жизни», каковым он был для Арнольда, а как уникальное художественное произведение, стал любимым произведением читателя. В этом смысле Арнольд заложил «матрицу». В его эссе возникает одно из основных, в дальнейшем характерных для английской литературной критики и философии культуры понятий – «жизнь» как критерий для измерения подлинности творчества, а также определение литературы как «критики жизни»[15]: жизнь понимается как конечная цель литературы – тут открывается прямая английская дорога к Толстому-писателю. Именно понятие «жизнь»  преобладало в восприятии Толстого английскими писателями и критиками ХХ в.[16].

*              *            *

Таким образом, что же произошло? Толстой и Арнольд, встретившись на мгновение, посмотрев друг на друга, не остановились, не «присели», чтобы поговорить и понять друг друга, каждый пошел своим путем, предопределенным его цивилизационной колеей.

В сущности же Толстой в одном из своих «Текстов к лубочным картинкам» – «Два брата и золото» (т.25, с.28 – 30) рассказал историю,  которую можно посчитать историей о нем и о Мэтью Арнольде. Два брата находят клад – кучу золота. Один в ужасе бежит прочь. Это мудрый персонаж. Другой решает поступить по-иному. Он берет золото, чтобы употребить его на благо ближних, тратит его на больницы, приюты для стариков и увечных и т.д. Кто из них прав?  Ангел, формулирующий мораль этой притчи и мнение Толстого, объявляет второго брата глупцом и грешником, поскольку он заботится о материальных благах, не замечая духовного зла, ангел хвалит другого брата, бежавшего от искушения.

Так что же перед нами? В сущности две правды – Запада и Востока. Для Арнольда важно реальное, действенное преобразование жизни  в сочетании «гебраизма» и «эллинизма», т.е. нравственного и эстетического начал, поэтому он отдает предпочтение художественному творчеству Толстого, его трактаты для него – это проявление того, что он называет «гебраизмом».

Для Толстого счастье человека в нем самом. Поэтому надо стремиться не к внешним благам, не к внешней обеспеченности, а к миру в душе.  Внешние ни бедствия, ни материальное начало не имеют власти над человеком. И тут Толстой предстает как яркий представитель русской культуры, которая зарождалась как восточно-европейская, византийско-христианская ветвь европейской цивилизации.

Рискну даже пойти дальше и сказать.  Если бы Арнольд с его теорией, а Толстой – с его – поменялись странами, то Россия была бы иной, но и Англия стала бы другой.

 

ТАТЬЯНА КРАСАВЧЕНКО, доктор филологических наук, ведущий

научный сотрудник Отдела литературоведения ИНИОН РАН.

 

[1] Arnold M. The Function of Criticism  at Present Time // Arnold M. The Function of Criticism at Present Time. Pater W. An Essay on Style. N.Y., L. 1895. P.45, 49, 50.

[2] См.: A.V. Knowles. Some aspects of L.N. Tolstoy’s visit to London in 1861: An examination of the evidence // Slavonic and East European Review. L., 1978. N1 (56). P. 106 – 114. Victor Lucas. Tolstoy in London. L.: Evans Brothers. 1979.

[3] См.: Arnold M. Essays in Сriticism. L., 1898. P. XI.

[4] Arnold M. The Complete Prose Works of Matthew Arnold in 11 vols. / Ed. by Super R.H. Ann Arbor:Univ. of Michigan press, 1962 – 1977. Vol. 3. P. 107. Далее ссылки на это издание: CPW, том и стр.

[5]  The Letters of Matthew Arnold to Arthur Hugh Clough/Ed. Lowry H.F. Oxford: Oxford univ. press, 1932. P. 99.

[6] Arnold M. The Function of Criticism at Present Time. P.35, 40, 78, 81.

[7] Л.Н. Толстой ПСС: Юбилейное издание. М.:1928 – 1958/ Под общ.ред В.Г. Черткова. Т.63. С.250.

[8] Arnold M. Pagan and Medieval Religious Sentiment // СPW. V. 3. P. 230.

[9] Arnold M. On the Study of Celtic Literature// СPW. V. 3. P. 369.

[10] Arnold M.  The Study of poetry // Arnold M. Essays in Criticism. P. 10.

[11] Arnold M. Count Leo Tolstoy// Fortnightly Review. 1887. Dec. Vol.48. P. 784 – 793. Цит. по: Arnold M. Essays in criticism. Second series. Leipzig: Bernard Tauchnitz, 1892. P.205 – 239.

[12] Ibid. P.210.

[13] Степняк-Кравчинский С.М. Свет России// Литературное наследство. Толстой и зарубежный мир. М.: Наука, 1965. С.546.

[14] Arnold M. Count Leo Tolstoy. P. 236.

[15] Arnold M. Wordsworth (1879)// Arnold M. Essays in criticism. Leipzig: Tauchnitz, 1892.P. 121.

 

[16] См. об этом подробнее: Красавченко Т. Траектория восприятия Л.Н. Толстого в Англии // Лев Толстой и мировая литература: Материалы VII Международной научной конференции, проходившей в Ясной Поляне 10 – 15 августа 2010 г. – Тула:Музей-заповедник Л.Н. Толстого «Ясная Поляна», 2012. С.293 -308.