ФГБУ "Институт научной информации по общественным наукам Российской академии наук"

МЕДИЙНАЯ ИНСТРУМЕНТАЛИЗАЦИЯ «ЧЕРНЫХ ТЕТРАДЕЙ» В ГЕРМАНИИ И В ИТАЛИИ НА ПРИМЕРЕ РАБОТ ПЕТЕРА ТРАВНИ И ДОНАТЕЛЛЫ ДИ ЧЕЗАРЕ

| Дата публикации: | Автор: Погорельская С.В.

Публикация «Черных тетрадей» вызвала ожесточенную дискуссию,  в которой философское наследие Хайдеггера измерили мерой сегодняшней политкорректности. Вину за это многие дают двум профессорам, популяризировавшим это издание под очень специальным углом зрения

Ключевые слова: Мартин Хайдеггер, антисемитизм, феноменология, «Черные тетради», современное хайдеггероведение

 

  1. Четыре спорных пассажа «Черных тетрадей»

 

После публикации «Черных тетрадей» издательством Клостерманн имя Мартина Хайдеггера всплывает в современной философской дискуссии преимущественно в скандальном контексте. Снова и снова на конференциях, в новых публикациях, раздаются требования изъять работы Хайдеггера из всемирного философского наследия, не преподавать его более в университетских курсах философии, а передать его труды историкам и политологам для изучения как «документы новейшей истории», как это имеет место, например, с работами Карла Шмитта. Таков  мейнстрим либеральной критики, обрушившейся на тяжеловеса германской философии ХХ века сразу же после того, как издательство Витторио Клостерманн, с 1973 г. публикующее Полное собрание сочинений Мартина Хайдеггера, в 2014 г. добралось до «Черных тетрадей» и приступило к их изданию.

Напомним, «Черные тетради», это отнюдь не то, чем сам Хайдеггер, во всяком случае, при жизни, предполагал делиться с читателями. Это – его размышления, заметки, наброски, которые он делал по ходу жизни и творчества и которые вполне можно охарактеризовать как личные дневниковые записи. Издать их в самом конце своего собрания сочинений он распорядился, полагая, видимо, что правильно воспринять эти разрозненные записки можно лишь прочитав предыдущие, опубликованные труды.

Следует отметить, что дискуссия о взаимоотношениях Хайдеггера и национал-социализма началась еще при его жизни, и продолжалась все последующие десятилетия. Ханна Арендт, например, защищая Хайдеггера, предлагала «разделять между человеком и его произведениями» (1, 193), т.е. отделять жизнь философа от его мыслей, Ханс-Георг Гадамер рассуждал о некомпетентности философов в вопросах практической политики (7, 152 – 156), Отто Пёгелер уверял, что Хайдеггер не был связан с практическим национал-социализмом (14, 183), а Юрген Хабермас в эссе «С Хайдеггером против Хайдеггера» (8) утверждал, что ранний Хайдеггер и его фундаментальный труд «Бытие и время» в корне отличны от его поздних работ и поэтому по крайней мере из всемирного философского наследия вычеркнут быть не могут. Спорные же его пассажи, кажущиеся, в современной перспективе, чем-то патологическим, не принадлежат философскому процессу, т.к. были написаны в патологические времена. Если у философа были такие защитники, то каковы же были его критики? Француз Эммануэль Файе, работы которого определили целое направление критиков, на основании анализа ранее не публиковавшихся лекций Хайдеггера в своей работе «Хайдеггер: введение национал-социализма в философию» обвинял философа в нацификации философии (5, 426), Томас Рокмор считал сотрудничество с национал-социалистами логическим продолжением ранней философии: «Хайдеггер, философ бытия, не случайно стал Хайдеггером-нацистом» (16, 72).

Таким образом, почва для критики была подготовлена и удобрена. Тем не менее, «Черные тетради» – размышления, отрывки будущих трудов, свидетельства эпохи, преломленные через личное воспринятие философа, отнюдь не заслуживают более пристального критического внимания, нежели иные труды. Желание современных противников Хайдеггера именно в контексте этих записей пересмотреть целиком всё его философское наследие и окончательно задвинуть его в исторический ящик «пособников национал-социализма»  и «идейных адептов гитлеризма» кажется на первый взгляд более чем странным. Лишь по ходу чтения дискуссии, интересным образом начавшейся не после, и даже не во время, а до начала публикации «Черных тетрадей»  причина неожиданного на первый взгляд посмертного преследования за личную мысль становится ясной. Из всего философского богатства «Черных тетрадей» критики изначально выбрали лишь несколько пассажей, вокруг которых и ломаются копья: вся дискуссия по «Черным тетрадям» все три года вращается вокруг «еврейского вопроса».  Характер критики, особенно в научной публицистике (которая и делает мнение общественности) позволяет предположить, что всё остальное в «Черных тетрадях» возмущенные авторы не читали. «Антисемитских» пассажей, вырванных из контекста и, для современного взгляда, действительно возмутительных, хватает, чтобы поднять возмущенный голос против «идейного адепта гитлеризма», так что читать всё прочее, философское, неудобоваримое для журналистского сознания, нет нужды.

Однако, о каких именно пассажах идет речь? Как представлена «еврейская тема» в «Черных тетрадях»?

Действительно, в ряде онтологических рассуждений просматривается указание на еврея, не просто дальше всех удалившегося от Истоков Бытия, но и так уютно  обустроившегося в этом удалении, что его обустройство мешает народам Окцидента  к этим Истокам вернуться. Однако как таковых упоминаний «еврейства» мало.

Самым цитируемым в спорах об «антисемитизме» Хайдеггера является пассаж из Размышления XII  (9, 83):

«Современное наращивание власти еврейством объясняется тем, что метафизика Запада, по крайней мере в том виде, как она развилась в Новое время, дала возможность распространения обычно бессодержательной рациональности и расчетливости, нашедших себе, благодаря этому, прибежище в «духе», не будучи при этом в состоянии уловить его сокровенные, решающие сферы. Чем естественнее и изначальнее будут будущие решения и вопросы, тем недоступнее станут они этой «расе».

В том же Размышлении он пишет:

«Евреи с их типичным расчетливым дарованием, дольше всех „живут“ по расовому принципу, почему они и сопротивляются особо активно его повсеместному, неограниченному применению» (Überlegungen XII, 83 ff, 9).

Третий отрывок, Размышление XIV, оттуда же:

«Идея взаимопонимания с Англией (…) не улавливает суть исторического процесса, ведущегося к концу Англией, находящейся сейчас внутри американизма и большевизма,  а следовательно и внутри мирового еврейства. Вопрос о роли мирового еврейства  – это вопрос не расы, а метафизики, вопрос о такой разновидности человеческой породы (Menschentümlichkeit), которая, сама по себе, может исполнить всемирно-историческую «задачу» лишения всего Сущего тех корней, которые имеет оно в бытии (Sein)» (Überlegungen XIV , 9).

И далее, в годы войны, разочаровавшись в национал-социализме и причислив его к метафизике, Хайдеггер пишет: «Когда сущностно «еврейское» в метафизическом смысле борется против еврейского, высший пункт самоуничтожения в истории достигнут» (Anmerkung I, 10, 20).

В двух томах Черных Тетрадей (95 и 96), охватывающих время от 1938 до 1941 г. чисто «еврейская терминология» («еврей», «еврейство» итп) как таковая встречается всего 14 раз, отмечает итальянская исследовательница ди Чезаре. (3, 62)

И тем не менее, все «Черные тетради» (четыре тома) либеральным майнстримом философской науки и публицистики были восприняты именно в контексте «еврейского вопроса» и через призму вышеназванных пассажей.

Почему же так получилось?

Имела место медийная инструментализация «Черных тетрадей». Под «медийной инструментализацией» мы подразумеваем такое изложение или такой угол зрения на произведение, которые вызывают скандальный резонанс в СМИ и тем самым обеспечивают хорошую продажу и высокие тиражи.

Такую точку зрения представляет, например, профессор философии Фрайбургского университета Фидрих-Вильгельм фон Геррманн, некогда студент Мартина Хайдеггера, бывший долгое время его личным ассистентом и получивший, в последние годы жизни философа, поручение, контролировать публикацию его собрания сочинений.

Он считает, что  «Черные тетради» были изначально неверно восприняты и что это неверное восприятие – не случайность, а следствие целенаправленной деятельности их издателей.

Действительно, именно спорные пассажи «про евреев» попали в прессу задолго до публикации соответствующих томов ПСС и, будучи вырваны из контекста и прокомментированы «научными журналистами» на уровне стереотипов и клише, вызвали нездоровый резонанс общественности, не читавшей Хайдеггера но, под влиянием публицистического майнстрима, уверившейся в  том, что все «Черные тетради» насквозь пронизаны антисемитизмом.

Этот резонанс неизбежно повлиял на восприятие «Черных тетрадей» после их выхода в свет и обеспечил продажи.  По мнению фон Геррмана, подобная инструментализация издания была запланирована и инсценирована с тем, чтобы в «интригующих дебатах» достичь «чисто субъективных целей» (10.1.,18). Он выражает широко распространенное среди  критиков Петера Травни мнение, что таким образом он обеспечил продажу своих собственных книг об антисемитизме Хайдеггера, публиковавшихся одновременно с выходом в свет «Черных тетрадей», т.е. принес наследие философа в жертву маркетингу своих трудов.

«Вместо вдумчивого анализа разностороннего содержания рукописей как целого, содержание 34 тетрадей было заклеймено одним единственным броским и унизительным словом – все для того, чтобы возбудить интерес немецкой и мировой общественности и поднять шум» (там же).

Схожие упреки выдвигаются и в адрес бестселлера итальянской исследовательницы, профессора Донателлы ди Чезаре, вышедшего одновременно с выходом в свет 94 тома (1 тома Черных Тетрадей).

Особо негативной оказалась роль прессы, в данном конкретном случае на практике подтвердившей послевоенные сетования Хайдеггера о гибельности «всемирного журнализма» для способности человека к мышлению.  Пресса не просто распространила, но, во многократных повторах и утверждениях, закрепила в сознании общественности созданный ей же стереотип так, что и в философском мире начались разговоры о необходимости полностью переписать эту главу германской философии ХХ века, убрав Хайдеггера из германского философского наследия.

Под ударом оказались и те философы, кто возражал против подобного стереотипа. Они, как упоминает, например, фон Геррманн, оказались под давлением «международной прессы», жёстко утверждавшей, что распространяемое ей мнение о хайдеггеровском антисемитизме как ключе к пониманию «Черных тетрадей» – единственно возможное, а всё остальное – не политкорректно.

Подобные наступательные и негативные интерпретации наследия философа, сводили все его бытийно-историческое мышление к созданию «системы мысли, приспособленной к национал-социализму» (10.1., с.19).  Травни попытался превратить придуманный ими «бытийно-исторический антисемитизм Хайдеггера» в новый предмет исследования в университетском курсе философии. Не лучше выглядела ситуация и в Италии, где ди Чезаре свой вывод о «метафизическом антисемитизме» Хайдеггера обосновывала ссылками на антисемитское наследие всей немецкой мысли, от Канта до Ницше (и даже до Гитлера), полагая, что в Хайдеггере эта антисемитская немецкая философская традиция лишь достигла своего высшего воплощения.

В силу этого представляется небезынтресным подробнее рассмотреть взгляды Травни и ди Чезаре на «Черные тетради», ибо именно этих двух исследователей чаще всего упрекают в инструментализации наследия Хайдеггера. И тот и другой, как бы защищая Хайдеггера (ибо в ином случае само издание его трудов, а тем самым и их к нему комментариев, встала бы под вопрос) в то же время утверждают, что антисемитизм – это имманентная часть его онтологии. Таким образом, и Травни и ди Чезаре, считая Хайдеггера антисемитом, как бы «снимают» этот его антисемитизм тем, что интегрируют спорные пассажи о «евреях» в его философию.

 

  1. Петер Травни: «Бытийно-исторический антисемитизм»

2.1. Маркетинг Травни

Философ Петер Травни, основавший в 2012 г. при Вуппертальском  университете Институт Мартина Хайдеггера, спорная личность. Родом из «простых отношений» (так называют в Германии «выходцев из народа»), он, после хабилитации, дающей право на профессуру, не смог получить университетской профессорской кафедры – судьба многих молодых ученых в Германии. Как и большинство современных немецких гуманитариев, он имел т.н. Patchwork-биографию (биографию «лоскутного одеяла»): контракты, гранты для научных проектов, гонорарная работа. Поэтому к академической репутации он особого пиетета не имел и мыслил практично. К этому следует добавить, что ученые, ведущие подобную нестабильную в профессиональном отношении жизнь, являясь с одной стороны, в силу разнообразия мест работы, хорошими экспертами, в то же время весьма озлоблены и чувствуют себя недооцененными профессиональным, прежде всего университетским, сообществом. Издание «Черных тетрадей» – возможность, данная ему издательством Клостерманн – оказалась шансом его профессиональной жизни и он использовал его в полной мере, не гнушаясь маркетингом. Ведь и броское название «Черные тетради» было придумано именно им.

Ибо, по утверждению фон Геррмана, сам Хайдеггер никогда не называл свои записки как целое «черными тетрадями». Просто тетради, в которых он их вел, были черного цвета и лежали они вместе.  В каких то из своих писем к издателям он, поэтому, упоминал «черные тетради», однако не как нарицательное название, а как указание на предмет. Объединив четыре последних тома ПСС, содержавших данные записки, броским и интригующим названием «Черные тетради» Травни уже сделал путь к повышению количества продаж, однако хотелось поработать и для себя. Поэтому, готовя тексты к изданию, он одновременно писал свои собственные книги про то, что гарантированно найдет сбыт не только у философов, но и у падкой до скандалов общественности – про «антсемитизм» Хайдеггера.

В стиле классической интриги были сделаны умелые вбросы о чем-то страшном, разоблачительном, переворачивающим основы и ниспровергающем авторитет, что грядет с публикацией чёрных «Черных тетрадей». Со знанием начатого им дела, Травни не делал эти вбросы сам – он всего лишь, «любезности ради», переслал в 2013 г.   гранки готовящихся к публикации «Черных Тетрадей» коллегам-хайдеггерианцам во Франции (где Хайдеггер имеет, пожалуй, даже больше сторонников, чем в Германии) для ознакомления с «антисемитскими» пассажами и с настоятельной просьбой, обращаться с гранками бережно и ни в коем случае, ну просто ни под каким видом,  не передавать информацию дальше.

Уже через пару месяцев после этого «антисемитские цитаты» появились в «Nouvel Observateur», ему последовало Radio France Culture. Таким образом, публицистическая дискуссия, запущенная под совершенно определенным углом зрения, была разожжена и мощно запылала еще до выхода в свет предмета дискуссии как такового. Видя это, философ Франсуа Федье убежденный сторонник Хайдеггера, попытался воздействовать на издательство в Германии с целью предотвратить публикацию. Он видел, в какую сторону повернулось обсуждение и опасался, что неверная, утрированная интерпретация этой части философского наследия Хайдеггера может повредить репутации философа и оскорбить его наследников.

Таким образом, скандал начался еще до публикации работ: Травни продемонстрировал необычайно хорошее для философа знание маркетинга. Была подготовлена почва как для продаж «Черных тетрадей», так и его собственной первой книги про хайдеггеровский антисемитизм. Она вышла одновременно с «Черными тетрадями» под броским названием «Хайдеггер и миф всемирного еврейского заговора», сразу же стала бестселлером и выдержала к моменту написания даннйо статьи уже три переиздания. Это можно понять — Травни «объяснял» Хайдеггера общественности, а объяснения оригинала легче, чем оригинал, особенно когда речь идет о таком сложном для понимания философе, как Хайдеггер. Однако хорошо ли это для памяти философа, а главное, соответствует ли такая интерпретация его филоофии истине? Об этом спрашивают Травни сейчас, когда первый ажиотаж вокруг публикации «Черных тетрадей» утих и научная дискуссия вновь вступает в свои права.

 

2.2. Петер Травни о «бытийно-историческом антисемитизме

 

В своей первой популярной работе «Хайдеггер и миф всемирного еврейского заговора» (18) Травни  возражает против попыток стигматизации Хайдеггера и наклеивании на него политических и идеологических ярлыков исключительно лишь на основании современных трактовок антисемитизма и современных требований политкорректности.

Необдуманные упреки в «антисемитизме» с точки зрения Травни опасны уже потому, что в наше время такой упрек автоматически подразумевает идейную поддержку политической практики гитлеризма, т.е. Холокоста, физического устранения евреев. Однако, как подчеркивает Травни, вовсе не все «антисемитские пути» вели, образно говоря, в Аушвитц (Освенцим). Мысли Хайдеггера об иудеях, полагает Травни, никаким боком не связаны с реальной политикой уничтожения еврейства, проводимой национал-социалистами.  «Антисемитизм» Хайдеггера как философа может и должен оспариваться с философской, научной точки зрения, но не подлежит ни политической, ни идеологической стигматизации, ибо во-первых, он увязан в контекст своего времени, а во-вторых, не имел выхода в реальность, указывает Травни (18, 13).

Поэтому, считает он, неправы те исследователи, которые отделяют жизнь Хайдеггера от его философского наследия, полагая, тем самым, проложить границу между трудами философа и его «антисемитизмом». На самом деле, жизнь философа развивается вокруг его научных трудов. Поэтому, пишет Травни, жизнь мыслителя и его творчество следует рассматривать как единый философский акт. Причем, как он подчеркивает, в бытовой жизни Хайдеггер антисемитом не был. Перечисляя еврейских интеллектуалов, философов, писателей, знавших и ценивших Хайдеггера, принадлежавших к числу его студентов, получавших от него профессиональную поддержку, бывших его друзьями, Травни пишет, что Хайдеггеру был чужд «антисемитизм» в традиционном (бытовом и политическом) смысле этого слова.  В двадцатые годы, будучи молодым университетским преподавателем, Хайдеггер даже был особо притягателен для еврейских студентов, усматривавших в его философии близость с иудаизмом».

В послевоенные годы многие из них, как, например Жак Деррида в статье «Молчание Хайдеггера», выражали разочарование той позицией, которую представлял их учитель в Третьем рейхе. Травни считает, что Хайдеггер после войны потому не выразил публично своей позиции по Холокосту, что общественность вообще никогда не являлась для него моральной инстанцией и он не видел необходимости заявлять ей о своих позициях или стараться себя «оправдать» в ее глазах. «Молчание, умолчание – для него это было философской позицией», – пишет Травни (18, 10).

Травни уточняет, что обычно подразумевается под «антисемитизмом». «Антисемитским является то, что – на основании слухов, предрассудков, превдо-научных (расово-теоретически или расистских) источников – на уровне аффекта и / или административно направляется против евреев и ведет к а) к клевете на них б) к созданию общего образа врага с) к их изоляции, выражаемой в запретах на профессии, изоляции в гетто, заключению в лагеря, d) к их изгнанию из страны  и e) к их уничтожению». «Сегодня же, — продолжает Травни, перемещая вопрос в нашу эпоху, на уровне которой и судят сейчас о Хайдеггере его критики — антисемитским называют всё, что вообще характеризует еврея именно как еврея». Однако, добавляет он осторожно (сказывается специфика современного немецкого взгляда на острую тему) «я считаю проблематичным предположение, что вербальный антисемитизм обязательно приведет к поддержке Шоа» (18, 11).

Хайдеггеровский антисемитизм оставался, как пишет Травни, «скрытым».  Его высказывания содержатся в тех рукописях, которые философ не предлагал общественному мнению, но не в силу именно этих высказываний, а потому что он в целом полагал, что начала, истоки мышления не принадлежат гласности. «Он скрывал свой антисемитизм даже от национал-социалистов – пишет Травни, – возможно и потому, что его антисемитизм отличался от национал-социалистического» (18, 15-16).

Читая его философские рассуждения, говорит он, невозможно представить, что они воплощаются в каком-то конктерном образе. Они никак не соотносятся с господствовавшими в гитлеровском рейхе расистскими антисемитскими представлениями и практиками.

По-видимому, полагает Травни, Хайдеггер не видел никакого противоречия между своими философскими выкладками о «мировом еврействе» и своей дружбой с реальными евреями

Хотя Хайдеггер не дает оснований полностью оправдать себя от подозрений в антисемитизме, говорит Травни, однако мы имеем все основания заявить,  что он создает антисемитизм нового типа (18, 126). В «технической» реальности «воли к власти» он приравнивает иудаизм к христианству. В этой связи атаки на христианство и иезуитов, нередко встречающиеся в «Черных тетрадях» приобретают особые ноты.

«Иудейско-христианский монотеизм» изображается Хайдеггером как предтеча и исток «современных систем тотальных диктатур», так, что и национал-социализм выступает эпи-феноменом иудаизма

Бытийно-исторический антисемитизм Хайдеггера пронизывает его мышление и этот факт бросает новый свет как на его философию в целом, так и на ее интерпретации. Если раньше проблемой для исследователей Хайдеггера казалась вовлеченность философа в практический национал-социализм, в частности, его членство в партии, то теперь, с публикацией Черных Тетрадей, на первый план, как считает Травни, выступает его специфический антисемитизм,  сохраняющийся и в те годы, когда мыслитель удаляется от реального национал-социализма и даже критикует его.

Последствия этого неоспоримого факта предстоит в ближайшие годы обработать и осмыслить как в научно-исследовательском, так и в преподавательском процессе. Не исключено, что антисемитские пассажи в Черных Тетрадях отвратят кого-то от этого философа. Тот, кто хочет философствовать вместе с Хайдеггером, быть хайдеггерианцем, должен отдавать себе отчет об антисемитских импликациях ряда его мыслей, полагает Травни (18, 132). Возможно, будут предприниматься попытки, изолировать хайдеггеровский бытийно-исторический антисемитизм, отделить его от тех сфер его мышления, которые «свободны от антисемитизма».

Однако как далеко заходит антисемитская зараженность хайдеггеровского мышления, спрашивает Травни (18, 132). Охватывает ли она все его бытийно-историческое мышление? Можно ее выделить и отделить?

С его точки зрения, бытийно-исторический антисемитизм Хайдеггера – лишь последствие бытийно-исторического манихейства, господствовавшего в конце тридцатых годов и приведшего, в итоге, мышление Хайдеггера к парадигме «или – или». Когда идея Хайдеггера о немецком «новом начале», выражение его тоски по «очищению бытия», терпит крушение, евреи выступают на стороне врага, к такому выводу приходит Травни.

Хайдеггер остается для нас мыслителем, который, как никто другой, заставляет нас вспомнить, почувствовать и понять «темные времена» ХХ века. И тем не менее, Черные Тетради неизбежно повлекут за собой пересмотр и ревизию его философского наследия. Старая дискуссия о взаимоотношениях Хайдеггера и национал-социализма блекнет перед его нарративом о немецком спасении Запада и перед тем, что этот нарратив сделал с его философией, полагает Травни. Однако бытийно-исторический антисемитизм Хайдеггера не означает антисемитизма его бытийно-исторического мышления как такового, он лишь эпизод в нем (18, 133)

В последние три десятилетия его жизни мышление Хайдеггера достигло масштабов, несоизмеримых с его рассуждениями 1933 – 1947 годов. Черные Тетради показывают нам, как чутко отзывался Хайдеггер на события своего времени и как страдала его мысль от этих событий.

Поэтому, завершает Травни, понятие «бытийно-исторического антисемитизма» еще сослужит нам свою эвристическую службы и, может быть, сможет быть опровергнуто, если нам удастся найти лучшую интерпретацию данных пассажей.

До тех же пор, пока интерпретация не найдена, он, в качестве профессора Вуппертальского университета, попытался превратить придуманный ими «бытийно-исторический антисемитизм» в новый предмет в университетском курсе философии.  «Бытийно-исторический антисемитизм» Травни подразделяет на три типа. Все эти три типа он открыл в «Черных тетрадях». Первый тип – в котором «еврей» соединяется с  машинерией и махинациями, второй – где евреи упрекаются дольше других народов жить по законам расы, и третий, где речь идет о «мировом еврействе».

Итальянский исследователь Мессинезе, анализируя тезисы Травни и его толкование вышеназыванных отрывков в их соотношении с полными текстами Черных тетрадей,  показывает, что на самом деле высказывания Хайдеггера о евреях лежат в той же плоскости, что и его же высказывания об американцах или о большевиках, однако о «бытийно-историческом антиамериканизме» или же «бытийно-историческом антибольшевизме» речи не идет. Из цитируемых мест вообще не видно, пишет Мессинезе, чтобы Хайдеггер предписывал еврейскому народу как таковому какую то особую негативную роль в истории Бытия, а лишь, что он в историческом и культурном анализе рассматривает этот народ в числе прочих народов (12.1.,  272).

Однако в дискуссии о «Черных тетрадях» именно «антисемитизм» стал тем стержнем, вокруг которого строились рассуждения. В этом «заслуга» исследователей, раздувших публицистическую дискуссию и злоупотребивших популярной темой ради продаж своих собственных произведений.

 

  1. Донаталла ди Чезаре и «метафизический антисемитизм» Хайдеггера

 

В Италии, где наследием Хайдеггера интересуются почти так же остро, как во Франции,  дискуссии вокруг «Черных тетрадей» начались еще до их перевода на итальянский язык в 2015 г.  Это стало возможным не в последнюю очередь благодаря усилиям профессора Донателлы ди Чезаре.

Ди Чезаре, профессор Римского университета – одна из последних учениц известного немецкого философа Ханса-Георга Гадамера, по  своим политическим убеждениям симпатизирует левым партиям, что находит отражение в ее научно-публицистической работе. Ее работы о Хайдеггере написаны на пересечении философии и политики.  Книга «Хайдеггер, евреи, шоа», опубликованная в Турине в 2014 г. и актуализированная в 2016 г. в связи с выходом в свет новых томов «Черных тетрадей», стала бестселлером европейской философской дискуссии о Хайдеггере в контексте публикации «Черных тетрадей». Она дала итальянскому читателю возможность косвенного доступа именно к тем текстам Хайдеггера, вокруг которых шумели СМИ, разумеется, под углом зрения самой ди Чезаре.  Еще до публикации своей книги Ди Чезаре, в многочисленных выступлениях и публицистичпских статьях, заинтриговала читателя предстоящей публикацией и определила основной тон итальянской дискуссии по «Черным тетрадям».

Исследуя подачу материала ди Чезаре критическая исследовательница, Клаудиа Гуалдана, как и многие до нее, отметила несоответствие поднятой в СМИ и в философском мире Запада шумихи об «антисемитизме» Хайдеггера реальному объему высказываний философа по «еврейскому вопросу». Этих высказываний всего четырнадцать и если суммировать их, то они занимают примерно четыре с небольшим страницы от всего объема «Черных тетрадей». Гуалдана с возмущением пишет о ди Чезаре: «Она излагает лишь крохотную часть тетрадей,  но так, как будто именно эта часть –  ключ не только ко всем тетрадям, но и ко  всему мышлению автора «Бытия и Времени». При таком подходе мышление Хайдеггера превращается в метафизику антисемитизма» (7.1.,  285).

Разумеется, ди Чезаре не разделяет представленных во Франции и в англоязычном пространстве радикальных мнений об антисемитизме Хайдеггера и о его близости к нацистскому режиму (или даже о «нацификации философии»), высказанными, например, еще в 2005 г. французским исследователем Эммануэлем Файе и его последователями и возобновившимся на новом уровне с выходом в ссвет «Черных тетрадей». Ей претят дебаты о Хайдеггере в том виде, в котором они ведутся после публикации «Черных тетрадей»: одни обеляют философа, другие очерняют его. Ди Чезаре высказывается против политизации философской дискуссии, полагая, что философское мышление, в отличии от обыденного, движется не в свете и не во тьме, а «живёт в сумерках» (3, 7).

Однако, выступая против «политизации философской дискуссии», ди Чезаре не только книгой, но и предварившими ее выход в свет многочисленными интервью и статьями в прессе, напротив, способствовала политизации этой дискуссии в Италии и, к тому же, сделала рекламу своему немецкому коллеге Петеру Травни. Объединяет этих исследователей тот факт, что они не отрицают «антисемитизм» философа, но так или иначе уводят его в философскую, т.е. не пересекающуюся с реальной жизнью и с политикой, плоскость.

Ди Чезаре тоже считает «антисемитизм» Хайдеггера не «расистским», а «философским», но не «бытийно-историческим», а «метафизическим». В этом ее отличие Петера Травни, который, называя «антисемитизм» Хайдеггера «бытийно-историческим», тем самым как бы выводит его за пределы западной философской традиции в «еврейском вопросе».

Ди Чезаре же напротив, начинает свою работу с досконального отслеживания «антисемитской традиции» (в кавычках, ибо это оценка современной эпохи) немецкой философии – от памфлетов Лютера до трудов Канта, Гегеля и Ницше, добираясь в конце и до Гитлера, поскольку она полагает, что и гитлеризм вырос из этой философии. Спорные пассажи Хайдеггера тоже следует рассматривать не изолированно, а в рамках данной традиции, полагает она.

По ее мнению, антисемитизм Хайдеггера – не случайный эпизод, а определяющая характеристика его взгляда на мир, поэтому отрицать его не следует. Неверны аргументы тех, кто, подсчитав частоту употребления слова «еврей» (и его вариаций) в «Черных тетрадях», пытаются перевести аргументы количественного анализа в качество, утверждая, что редкость употребления этих слов в сравнении с объемом «тетрадей» показывает незначительность «еврейской» темы у Хайдеггера. Также неверны и аргументы тех, кто указывает на дружбу Хайдеггера с евреями, как доказательство якобы отсутствующего антисемитизма. Хайдеггер, подчеркивает ди Чезаре, был антисемитом. Только вот антисемитизм у него был не практический, а «метафизический» (3, 9). Это не умаляет и не багателизирует его, а лишь подчеркивает, что он не стоит особняком, а коренится в западной, прежде всего немецкой метафизической традиции.  Реконструируя эту традицию она надеется помочь исследователям наследия Хайдеггера уяснить, какие именно понятия и стереотипы он перенял из прошлого и увидеть, насколько его антисемизим отличается от от теории и практики национал-социализма, как он реализовывался в Третьем рейхе. Конечно, антисемитская традиция – это вовсе не немецкая особенность, в большей или меньшей мере она присуща всей западной философской традиции, однако в Германии сошелся воедино целый ряд факторов, в силу которых именно в ее мышлении еврейский вопрос, отойдя от теологии, впервые приобрел истинно философское измерение. Дух и слог Лютера наложился на ситуацию страны «расположенной в центре Европы, но не владеющей ей, разделенной, ищущей свою идентичность» (3, 54)

У Лютера, видевшего вину иудеев уже не в распятии Христа как таковом, но в том, что все их последующие после распятия поколения стойко продолжали отрицать Христа и считающего, что народ божий по крови должен был быть замещен «народом божьим по духу»,   «антииудаизм как теологический акт перерастает в антисемитизм», – пишет ди Чезаре. (3, 52). Немецкое просвещение, ратуя за эмансипацию евреев от иудаизма, в то же время укрепило ощущение их «чуждости» европейскому духу.

От Фихте до Гердера, пишет ди Чезаре, иудаизм рассматривался как религия чуждой Европе, иудейской нации (3, 59). Кант вычленяет иудеев из теологии, а иудеев – из государства, переходя от религиозного неприятия иудаизма к современному антисемитизму (3, 64). Иудаизм для него – не религия, а форма политического господства(3, 65). По Гегелю иудейский народ «исключен из диалектики всемирной истории» (3, 71). В своей неснимаемой предназначенности к «снятию» иудейство представляет собой чистый негатив. Здесь, как пишет ди Чезаре, уже вырисовывается та фигуря «иудея», которая противостоит стремлению Запада к единству (3, 72). Переходя, далее, к Ницше, ди Чезаре подчеркивает, что враждебность Ницше направлена на иудаизм и его продолжение – христианство, а не на «семитов». Иудеев он считает историческим воплощением отчуждения от естественности. Живя всю свою историю по расовым законам, они смогли пронести себя через тысячелетия неизменными и в силу этого чужды европейским государственным народам. Уже для Гитлера определение иудаизма как религиозной принадлежности – лишь уловка, с помощью которой этот народ  заставлял европейцев, среди которых он жил, толерировать себя как «религиозное сообщество». «Избранность» – стратегия сохранения своей идентичности и внутренней гомогенности при одновременном подрыве идентитарной гомогенности других народов. Таков был философский контекст, в котором, по мнению ди Чезаре, сформировался «метафизический антисемитизм» Хайдеггера. Она указывает, кроме того, на его умеренный христианский антисемитизм (наследие католической молодости) и распространенный в те годы внутриуниверситетский антисемитизм (выражение «ожидение» («Verjudung») университетов у Хайдеггера в личных письмах встречалось начиная 1916 г., позже –  в 1929 г.)

Вводя в обиход понятие «метафизический антисемитизм» ди Чезаре поясняет, что оно базируется на словах самого Хайдеггера, отмечавшего, что еврейский вопрос – «не расовый, а метафизический, это вопрос о разновидности человечества, взявшегося, в порядке всемирно-исторической задачи, с корнями вырвать Существующее из Бытия» (цит., 3, 131). Эта цитата, по мнению ди Чезаре, указывает, что, по Хайдеггеру, тема «еврейства» должна быть рассмотрена в бытийно-историческом контексте, т.е. в какой мере воздействуют евреи на бытие и его историю.

В «Черных тетрадях», где, по мнению ди Чезаре, онтологическая дифференция заостряется до «экстремальной дихотомии» (3, 128), планетарный конфликт получает одновременно онтологическое, теологическое и политическое значение. Немцам, «авангарду европейских народов» передается ответственность за Бытие, в то время, как евреи представляют Существующее и идентифицируются с ним. В ходе эпохи Нового времени метафизика расчистила дорогу еврейству, а оно в свою очередь, укрепляясь, поддержало метафизику. Метафизика дала основы для той «пустой рациональности» и «расчетливого мышления», которые, по Хайдеггеру, характеризуют еврейство. «Безродная расчетливость угнездилась в духе» (3, 129), судьба еврейства сплелась с судьбой метафизики. «Последний результат модерна»  – господство Существующего, олицетворяемого еврейством. Таким образом, завершает ди Чезаре, еврейство становится у Хайдеггера метафизическим врагом. «Мыслитель оказывается против врага, который, не оставляя своей вражды к нему, объявляет себя принадлежащим тому, чему мыслитель изначально должен быть другом» – т.е. философии (3, 130). Чтобы избежать такой судьбы, мыслитель должен быть прочно укоренён в Бытии.

Критикуя «западную метафизику» и отмежевываясь от нее, он сам выводит, некоего метафизического, «фигурального еврея», абстрактную модель с приписываемыми ей качествами (3, 258), и обобщает потом эти качества в неком коллективном «еврействе» (3,  260 – 261). Обвиняя евреев в той метафизичности, которая не дает Западу доступ к Бытию, Хайдеггер сам метафизичен в определении еврейства, полагает ди Чезаре. Ось «древняя Греция – современная Германия», открывающая новую историчность, не оставляет пространства метафизическому врагу, который, утверждая господство Существующего, тем самым закрывает немцам возможность нового Начала. «В этой драматической эсхатологии, где на кон поставлено Бытие (Seyn), еврей – это конец, который не хочет кончаться» – заостряет ди Чезаре (3, 136). Поэтому он крутится в одном и том же круге, всё ускоряя его, чтобы выдать это ускорение — за прогресс, то же самое — за другое, старое — за новое,  замыкая конечную фазу в «постоянство» и тем самым создавая бесконечность конца. Хайдеггеру такие вечные сумерки претят, ибо «как может начаться новый день, если перед ним не спустится ночь?» (3, 137).  В эту ночь истинная, «сокровенная» Германия, стоящая на передовой в борьбе за Бытие, каждый момент готова принять решение сойти — ради нового дня. Так образно обосновывает ди Чезаре свое мнение о том, что национал-социалистическая деятельность Хайдеггера не была ни ошибкой, ни неудачным ходом, а «политическим выбором, созвучным его мышлению», ибо опиралась на его «метафизический антисемитизм» (3, 28).

Критикуют ее в основном за то же, за что и Травни. С одной стороны на обоих этих исследователей обрушиваются борцы с «нацификацией философии». Например Файе публикует упреки в адрес Травни и ди Чезаре за то, что они «не видят вульгарной нацистской атаки на еврейство», более того, пытаются прикрыть ее философией и т.д.  С другой же стороны их критикуют  за интеграцию «антисемитизма» в онтологию Хайдеггера. Так, анализируя, в каком значении профессор ди Чезаре использует понятие «метафизики» Мессинезе спрашивает, можно ли, без вчитывания в тексты заранее припасенных интерпретаций, а непредвзято, лишь на основе оригинальных текстов, доказать, что Хайдеггер в своих высказываниях говорил именно о «метафизической сути еврея» и к тому же в негативном значении? (3, 276). По мнению Мессинезе, все высказывания о евреях в трудах Хайдеггера не носят целенаправленного характера – он не преследует политических целей, не занимается еврейским вопросом, вообще, не исследует еврейство как таковое. Его, такие спорные с точки зрения современной политкорректности высказывания – часть его общей критики метафизики и подчинены тому вопросу, которым он занимался всю свою жизнь – «как существует Бытие»? (3, 277)

К дискуссии подключились и наследники философа, т.к. в их адрес, после публикации «Черных тетрадей» в ходе разгоревшеейся дискуссии звучали подозрения и даже обвинения, что они «утаили» от издателя самые ужасные пассажи из наследия философа. В своем ответе, опубликованном в книге фон Германна, сын философа указывает, что любой, кто непредвзято прочтет все тексты, увидит, что наряду с «евреями» в «Черных тетрадях» критикуется «американизм, большевизм, римский католицизм, а кроме того, техника, науки, университетские порядки и, не в последнюю очередь, и национал-социализм» (3, 280). Поэтому сын философа просит читателей не позволять увлечь себя чужими интерпретациями, а самим прочитать «Черные тетради».

В заключение хотелось бы заметить, что внимательное изучение хода дискуссии и ее направленности показывает, что «маркетинг» действительно оказал определяющее воздействие на восприятие «Черных тетрадей» общественностью, а разгоревшаяся острая публичная дискуссия неизбежно повлияла на философскую.  Предшествовавшая изданию публикация определенных пассажей, выглядящих скандально с современной точки зрения и вырванных из общефилософского контекста, повлекла за собой не только рост продаж как соответствующих томов ПСС философа, так и работ Травни и ди Чезаре, но и фокусирование последующей дискуссии именно на этих пассажах, что оказало негативное воздействие на целостное изучение этой части наследия Хайдеггера.  Настоящая философская дискуссия по «Черным тетрадям», не омраченная давлением возмущенной публицистики,  еще впереди.

 

Светлана Погорельская

Москва, 20 ноября 2018 г.

 

Литература:

  1. Arendt, H. Menschen in finsteren Zeiten, Zürich, 1989.

 

  1. Cohen-Halimi, M., Cohen F. (Hrsg.) Der Fall Trawny. – Wien / Berlin. – 2016 – 94 S.

 

  1. Di Cesare D. Heidegger, die Juden, die Shoah. – Frankfurt a.M.: Vitorio Klostermann, 2016. – 440 S.

 

  1. Di Cesare D.: Das Sein und der Jude, Heideggers metaphysischer Antisemitismus. / Trawny P. und Mitchell A. (Hg.): Heidegger, die Juden, noch einmal, Heidegger Forum 11, Vittorio Klostermann Verlag, Frankfurt/M. 2015, 256 S.

 

  1. Faye E. Heidegger. Die Einführung des Nationalsozialismus in die Philosophie, Berlin 2009, 426 S.

 

  1. Figal G. „Das Ende des Heideggerianertums“. BZ-INTERVIEW mit dem Freiburger Philosophen Günter Figal über seinen Rückzug aus der Martin-Heidegger-Gesellschaft, in: Badische Zeitung, 23. 1. 2015

 

  1. Gadamer, H-G. Zurück von Syrakus, Pfullingen, 1988, S. 152 – 156

7.1. Gualdana C./ Zur Medienwirksamen instrumentalisierung der „Schwarzen Hefte“ in Italien / Herrmann, F.W., von, Alfieri, F. Martin Heidegger. Die Wahrheit über die Schwarze Hefte . – Duncker & Humblot – Berlin, 2017 – 335 S.281 – 328

  1. Habermas, J. Mit Heidegger gegen Heidegger, FAZ, 25.7.1953.
  2. Heidegger, M. Überlegungen XII, 83 ff, in: ders.: Überlegungen XII – XV, Bd. 96, Fr.a.M., 2014, 286 S.

 

  1. Heidegger, M. Anmerkung I, 29, in: ders.: Anmerkungen I – V, Bd. 97, Fr.a.M., 2015, 530 S.

 

10.1. Herrmann, F.W., von, Alfieri, F. Martin Heidegger. Die Warheit über die Schwarze Hefte . – Duncker & Humblot – Berlin, 2017 – 335 S.

 

  1. Husserl E. Die Krisis der europäischen Wissenschaften und die transzendentale Phänomenologie, in: Husserliana, Bd. VI, Den Haag 1976, S. 318, 337

 

  1. Marten, M. Heideggers „Schwarze Hefte“. Die dunklen Seiten des Philosophen, in: SWR 2 Forum, http://www.swr.de/swr2/programm/sendungen/swr2-forum/heideggers-schwarze-hefte/-/id=660214/did=12935086/nid=660214/hyehz4/index.html

 

12.1. MESSINESE L. Die Juden-Frage in den Schwarzen Heften im Lichte der „Kritik an der Metaphysik“ / Hermann, F.W., Von, Alfieri, F. Martin Heidegger. Die Warheit über die Schwarze Hefte . – Duncker & Humblot – Berlin, 2017 – 335 S.262 – 280

  1. Philosophie und Politik: Untersuchungen zu Martin Heideggers “Schwarzen Heften”, https://www.uni-siegen.de/phil/philosophie/tagung/philosophie_und_politik.html

 

  1. Pöggeler, O. Der Denkweg Martin Heideggers, Stuttgart 1994, S.183.
  2. Reformation: Luthers Abweg, in: die Zeit 14.12.2016, http://www.zeit.de/2016/49/reformation-martin-luther-kirche-antisemitismus

 

  1. Rockmore T., On Heideggers Nazism and Philosophy, Berkeley, 1997, S.72
  2. Save Phenomenology and Hermeneutics in Freiburg, https://www.openpetition.de/petition/online/save-phenomenology-and-hermeneutics-in-freiburg

 

  1. Trawny P. Heidegger und der Mythos der jüdischen Weltverschwörung. – Fr.a.M., Klostermann, 2015. – 144 S.

 

  1. Trawny P. und Mitchell A. (Hg.): Heidegger, die Juden, noch einmal, Heidegger Forum 11, Vittorio Klostermann Verlag, Frankfurt/M. 2015, 256 S.

 

  1. Vietta S. Martin Heidegger: Ambivalente Existenz und Globalisierungskritik. Paderborn 2015.

 

  1. Weber M. Briefe, 1915 – 1917, in: Gesamtausgabe Bd. 11/9, Tübingen 2008, S. 66

 

  1. Wolin R. Heideggers „Schwarze Hefte“. Nationalsozialismus, Weltjudentum und Seinsgeschichte. Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte (VfZ). – München, 2015. – Nr. 3. – S. 379 – 410