КОЕН-ХАЛИМИ, М., КОЭН, Ф.  (Изд.). СЛУЧАЙ ТРАВНИ. – Вена / Берлин. – 2016. – 94 с.

Cohen-Halimi, M., Cohen F. (Hrsg.) Der Fall Trawny. – Wien / Berlin. – 2016- 94 S.

Ключевые слова: М. Хайдеггер, «Черные тетради», П. Травни, немецкая философия, национал-социализм, дискуссия о «Черных тетрадях».

 

В рамках дискуссии, разгоревшейся в западном философском сообществе после публикации немецким издательством Виторио Клостерманн спорных с точки зрения современной политической корректности текстов хайдеггеровских «Черных тетрадей»,[1] французские исследователи посвятили свой небольшой, но очень полемический труд уже не самим «Черным тетрадям», а их издателю, профессору Петеру Травни и его собственным работам. «Почему мы так одиноки, когда мы читаем то, что мы читаем, когда мы читаем Петера Травни?» — спрашивают они (с. 14)

Десятилетиями французские хайдеггерианцы доказывали, что нет ни малейших оснований подозревать любимого философа в антисемитизме – ведь в его опубликованном наследии можно было найти от силы  десять – пятнадцать «подозрительных» в этом плане строк, не затрагивающих его философской системы. Поэтому публикация Петером Травни сокрытых ранее записей Хайдеггера стала для них неприятностью. Однако по мнению авторов работы, публикацией «Черных тетрадей» немецкие хайдеггерианцы в согласии с наследниками Хайдеггера лишь для того выставили хайдеггеровский антисемитизм напоказ, чтобы этого философа не измеряли обычными критериями антисемитизма и не изъяли из всемирного философского наследия. «Хайдеггера представляют антисемитом для того, чтобы изъять его антисемитизм из антисемитизма», — заявляют они (с. 9). Травни называет его «бытийно-историческим»[2].

У Хайдеггера история как предмет исторической науки отличается (Historie) от истории как процесса и от истории как события (Geschichte), в которой Бытие (Sein) осмысляет себя в себе. Именно эта (Geschichte) и понимается как «бытийная история». В ней Бытие мыслится в его связи с тем будущим, к которому оно предназначено от своих истоков. Различие между бытийной историей и историей может быть понято как различие между онтологическим и онтическим, полагают авторы (с. 18). Таким образом, возмущаются они, «антисемитизм возводится в онтологическое достоинство и находит новую родину по ту сторону не только ответственности и вины, но и погрешимости» (там же). Тем самым в дискуссии о наследии Хайдеггера Травни создает некий «третий путь», неприятный авторам реферируемого издания. Желая доказать его несостоятельность они обращаются к анализу работ Травни.

Название «Хайдеггер и миф всемирного еврейского заговора» — в силу своей неопределенности и многозначительности уже провокация, полагают они (с. 20), а во Франции вообще звучало бы афронтом. Они задаются целым рядом вопросов. Почему во Франции название его книги было переведено как «Хайдеггер и антисемитизм»? Почему в Германии можно говорить о «Мифе…», а во Франции — нет?  Как была бы воспринята книга, если бы название перевели правильно? Не показывает ли внимательность французского переводчика и издателя, некой границы во французской готовности «терпеть» антисемитизм Хайдеггера?

В Германии, считают они, «связь Хайдеггера с антисемитскими стереотипами национал-социализма» понимают, видимо, только как нехорошую нагрузку к его «мышлению бытийной истории». Не означает ли внимательность французских издателей,  заменивших вульгарный «всемирный еврейский заговор» обтекаемым словом «антисемитизм» их попытки защитить Травни? Во Франции привыкли к различному применению слова «антисемитизм», размышляют авторы, в 30-е годы, например, в ходу даже было понятие «разумный антисемитизм»…

Далее авторы переходят непосредственно к Травни. Травни пишет о философском антисемитизме Хайдеггера, он, в отличие от тех апологетов философа, которые пытались проводить границу между «человеком» и «его трудами», наоборот, говорит, что человек-то как раз антисемитом вовсе не и был, а вот философ – был, но это антисемитизм такого уровня, на котором он прекращает быть таковым. По крайней мере, в том смысле, в котором мы привыкли его понимать (с. 29). Поэтому он вводит в оборот понятие «бытийно-исторического антисемитизма» и старается примирить с ним философскую общественность.

«Антисемитские стереотипы, лексику, национал-социалистические идеологемы», место которым – в истории второй мировой войны, Травни   вводит в обычный, современный философский язык для того, чтобы избежать историзации наследия Хайдеггера, чтобы сделать лексику, навсегда связанную с варварством нацистов, обиходной – полагают авторы (с. 39). «Так готовится путь для философского языка» в котором эти слова «возвысятся до уровня понятий», будут переформулированы и сформулированы на «бытийно-историческом» уровне, т.е. нейтрализованы в своей конкретной исторической, моральной и политической остроте (с. 40).  «Слова освобождаются от их реальности» для того, чтобы «написать их заново, философски» (с. 41) – поясняют они замысел Травни. Тем самым антисемитизм приобретет новый смысл, несогласуемый с его обычной, распространенной интерпретацией.

Говоря в третьем, последнем издании своей книги «Хайдеггер и мир всемирного еврейского заговора» о военных и послевоенных записях, Травни говорит о «топографии» хайдеггеровского бытия. С одной стороны – агенты «машинерии», к которым принадлежат не только американцы, но еще англичане, евреи, большевики и национал-социалисты, а на другой – немцы (и русские, которых надо  отличать от большевизма) как носители «нового начала», доступного лишь «народу мыслителей и поэтов» (с. 59). Таким образом, Хайдеггер отличает немцев от практических национал-социалистов, объединяя национал-социалистов по их роли с евреями. В планетарной битве «бытийствующие», чуждые Бытию, взаимно уничтожают друг друга.

Наше время, время, для которого Хайдеггер уготовал издание своих «Черных тетрадей» — это время постепенного ухода свидетелей войны, пишут авторы. «Эра свидетелей» подходит к концу, а с ней кончается и «вина» (с. 63). Как следствие они видят оживление «неосознанного антисемитизма». «Недавние антисемитские события во Франции и во всей Европе требуют от нас распознания различных разновидностей его формирования», — пишут они (с. 65). Интересно, что они говорят не об арабском антисемитизме, с которым, собственно и пришлось конфронтировать французам в упоминаемых авторами событиях, а о неком «угнетенном после Шоа» явлении, очевидно, подразумевая европейцев. (Например, вновь появившееся выражение «французские евреи», которым называют «граждан Франции иудейского вероисповедания» кажется им спорным). В контексте высвобождения этого «угнетенного», полагают авторы, и следует рассматривать «симптом Травни» (с. 66).

Светлана Погорельская

 

 

 

Прехт О. «От случая Травни к случаю Хайдеггера».

Precht О. Irrsal und Wirrsal. Vom Fall Trawny zum Fall Heidegger, in: Cohen-Halimi, M., Cohen F. (Hrsg.) Der Fall Trawny. – Wien / Berlin. – 2016- 94 S. —  S. 67 – 90

 

Работа немецкого автора Оливера Прехта продолжает статью французских авторов Мишель Коэн-Халеми и Френсива Коэна. «Французский скандал», — пишет автор, заключался в том, что публикацию «Черных тетрадей» во Франции восприняли как мужество и хвалили Травни за его решение.  Лишь Коэн и Коэн-Халеми «раскусили» истинные намерения Травни, считает автор. В чем же состояло его мужество, спрашивает Прехт, ведь это не Травни, а наследники Хайдеггера, приняли решение к публикации текстов. В том, чтобы, воспользовавшись правом издателя, поторопиться со своей интерпретацией и издать ее одновременно с «Черными тетрадями»? Это умно, расчетливо – но при чем тут мужество? (с. 68). Между тем, полагает он, у Травни как издателя  были шансы к мужестсву, когда он, издавая предшествовавшие «Черным тетрадям» тома (69 том) видел, как из представленного к публикации текста исчезли антисемитские строки (о «предназначенности еврейства к планетарной преступности»), которые были в рукописи, но были зачеркнуты наследником, Фритцем Хайдеггером, готовившим текст к публикации?

Для того, чтобы понять, почему издание «Черных тетрадей» было расценено во Франции как акт мужества, следует представить схему дебатов, как они происходили во Франции. Предполагалось, что сущствует «чистая философия» постоянно обороняющаяся от политических идеологий, которые агрессивно стараются присвоить мышление.

Самой «сильной и мужественной» атакой на философию Хайдеггера считались работы, в которых доказывалось, что «чистой философии» нет и что его философия в определенных местах заражена национал-социализмом. Примером могут послужить работы Эммануэля Файе.

Немецкий скандал – признание работ Травни как таковых. В чем причина его продуктивности, что происходит в его институте в Вуппертале, — спрашивает автор и сам отвечает: свою цель институт видит в «исследовании, преподавании и издании трудов Мартина Хайдеггера» (с. 73). Изучение трудов Хайдеггера в их «чистом» виде, — уточняет автор,  т.е. в интерпретации, «очищающей» от политических интерпретаций (с. 74). В изложении Травни хайдеггеровское мышление может стать основой для его собственной «философии нашего времени», для консервативного хайдеггерианства, рядящегося в одежды неправильно понятой «французской деконструкции» (там же).

Травни некритично воспринял «феноменологический жест» философии Хайдеггера, согласно которому то, о чем она говорит, отличается от нее. Явление этого «иного» – не просто феномен, а событие, открывающее мир в новом свете. Филосфия воспринимает и понимает его.

В этом свете, иронизирует автор, понятна и некритическая установка Травни к «патетической самопрезентации» «так называемого полного собрания сочинений» (с. 76), смысл которой отнюдь не в том, чтобы дать услышать «иное», а чтобы дать услышать саму себя. Травни убежден, что философия Хайдеггера дает ответ на отношение к иному и что это отношение «скорее вопросы, чем ответы» (с. 77). Он полагает, что есть некое «чистое» ядро философии Хайдеггера, заключающееся в этом респонсивном отношении к «иному» и что это ядро было загрязнено  самим философом, когда он вместо вопросов о смысле бытия «стал рассказывать истории о немецком народе и о других народах, особенно о еврейском» (с. 78), допустил заразить свое мышление идеологией.

Однако, отвечает Прехт, эта идеология могла лишь потому найти путь в мышление Хайдеггера, что оно изначально не было «чистым». Например, слово «народ» встречается уже в «Бытии и Времени». (с. 80).

Травни по сути возводит ординарную идеологию, заразившую философию, саму на философский уровень, говоря о «национал-социализме духа» и об «бытийно-историческом антисемитизме». В согласии с самоинтерпретациями Хайдеггера, которые он некритично перенимает, хайдеггеровская философия изначально отвернулась от публичной сферы. Она стремилась к встрече с «иным», которая возможна лишь в неком «Адитоне» (Adyton), и вся она, по Травни, и есть «путь к этому Адитону» (с. 83) Для Хайдеггера и Травни «мир политики и историй» так же бессмысленен, как и участие в них. Мир потерял отношение к своему началу. Травни, в отличии от Хайдеггера, думает об этом начале как о непосредственном моменте.  Процессы распада привели к тому, что в наше время эта непосредственность утеряна и весь мир погряз в тотальной «опосредованности», в которой целые культуры теряют живую связь с «непрсредственно данным», с «непосредственностью», которая окуппированной и контролируемой посредниками.  Достижение этого «непосредственного» в духовной, философской революции даст миру новый смысл.  В известной мере, говорит Прехт, его рассуждения напоминают поздние размышления Хайдеггера о «полисе» (89).

Мир «политического», это не мир события, поэтому революция разрушит принцип, на котором покоится сам мир «политического» и положит начало новой общности.

Светлана Погорельская

[1] РЖ «Философия» преследует эту дискуссию с 2015 г.

[2] Соответствующие работы П.Травни реферировались в  РЖ «Философия», см.