Fedier F. Cinq questions a propos de Heidegger /Commentaire. — Paris, 2016. — №154. — P. 323 — 328.

Ключевые слова: Хайдеггер, философия, бытие, антисемитизм, история бытия, С. Эзергини, поэзия, Гельдерлин.

Франсуа Федьер пишет, что эти вопросы прислал ему из Италии Стефано Эзенгрини, который предпринял перевод и издание четырех текстов, появившихся во Франции по случаю нападок на Хайдеггеровскую мысль.

Эти атаки развивались и кульминировали в следующее, по преимуществу, обвинение, претендующее на открытие у этого философа специфической и особо острой формы антисемитизма, получившего наименование «антисемитизма, вписанного в историю бытия», что Федьер считает вопиющей ложью.

«История бытия», по его мнению, действительно средоточие мышления Хайдеггера, поэтому автор статьи советует следовать указанию, данному Александром Шильдом (Schild), который переводит выражение «Seinsgeschichte» как « история-судьба бытия», так как с этой историей речь идет и о истории человечества, которая началась в Греции около 6 века д.н.э. Но надо еще расшифровать, какое предназначение у нас, тех других, кто сущ сегодня, то есть почти всех жителей планеты в той мере, в которой мы обращены лицом к тому, что нам представляется реальностью, реальностью, рациональная структура которой получила свой штамп уже с самых первых греческих мыслителей, еще до Сократа и Платона.

Первый вопрос, заданный С. Эзегрини таков: Каково отличие недавних атак на Хайдеггера Петера Травни и прежних диффаматорских кампаний Виктора Фариаса и Эммануэля Фэя (Faye)? (с. 323-324).

— По видимости, внешне, — отвечает Федьер, — это различие огромно, так как недавнее нападение совершается не извне, не от кого-то, кто не претендует ни на что в Хайдеггере, а от издателя (курсив автора статьи) Полного издания произведений мыслителя. П. Травни уже несколько лет как составляет часть команды, устанавливающей тексты томов Полного собрания. В этой должности он уже обеспечил выход в свет нескольких волюмов. А это наделяет, хочет он того или нет, определенной компетенцией, которой так драматически недоставало предшествующим обличителям философа. Таковы некоторые анонсы прессы с момента появления Травни на авансцене в конце 2014 года: «Специалист по Хайдеггеру осуждает антисемитизм, таящийся в самом сердце его мысли».

Таким образом, реальное различие минимально. Чтобы в этом убедиться, полагает Федьер, достаточно прочесть небольшую работу Травни, вышедшую еще до публикации 1 тома «Рабочих тетрадей Хайдеггера» (94-й в Полном издании), озаглавленную «Хайдеггер и миф о еврейском мировом заговоре». Интенция книжки, – обличая присутствие у Хайдеггера мнимого радикального антисемитизма, заранее снять вину с издателей труда Хайдеггера, то есть самого Травни и издательский дом, избежав, таким образом, возможных обвинений в симпатиях антисемитизму. Если с этой перспективы посмотреть на репрезентацию и интерпретацию текстов философа, опубликованных в «Рабочих тетрадях», то это различие с прежними атаками станет иллюзорным.

В обоих случаях речь идет, прежде всего, об обвинении, иначе говоря, о том, чтобы пригвоздить мысль Хайдеггера к позорному столбу. В подобной ситуации речь уже не идет о каких-либо классических университетских дебатах с рациональными аргументами в атмосфере, свободной от страстей. Как и Э. Фэй, Травни интерпретирует, чтобы обвинять. А это значит, что во многих случаях он использует двусмысленную аргументацию, если не просто режет тексты, чтобы заставить их говорить полностью противоположное тому, что в них заключается (с. 324).

Поэтому ответ на этот вопрос, заключает Федьер, прост: нет никакой разницы между этой новой и прежними атаками против Хайдеггера.

Эзергини затем спрашивает: Каков вклад «Рабочих тетрадей» в понимание смысла политического ангажемента Хайдеггера? И в этой перспективе, какова природа его заблуждения?

На первый вопрос ответ: минимальный, так как не дает ничего нового пониманию того, к чему стремился Хайдеггер в 1933 г. и чего не достиг, сознавая, по мнению Федьера, все риски, на которые шел, и быстро поняв, в том числе, все преступность войны, которую предвидел. Принимая должность ректора, философ надеялся на революцию, которая изменит человеческое условие в мире, потерявшем уже все ориентиры. Ошибка состояла в предположении, что подобная революция может произойти с приходом к власти кого-то, вроде Гитлера.

Характеризуя природу этой ошибки, Федьер видит ее, с одной стороны, в катастрофической недооценке собственно нацизма, а с другой – в переоценке способности немецкого народа сдержать эту опасность.
В «Рабочих тетрадях видно», что Хайдеггер сознавал опасность нацистской идеологии, но в первые месяцы 1933 года полагал, — и в этом не был одинок, что ее роль будет уменьшаться перед лицом требований жизни, — жестоко ошибшись. Что касается немецкого народа, то Гитлер демагогично с беспрецедентной ловкостью буквально загипнотизировал большую его часть (с.325).

Следующий вопрос Эзергини: Каково различие между расистским проектом Гитлера и хайдеггеровской мыслью о человеке как Dasein?

Можно ли здесь говорить о различии? – отвечает Федьер. Бездна разделяет две эти вещи, так как гитлеровский проект – это хорошо продуманная, хотя и параноидальная, программа изготовления расы людей (можно ли еще так называть этих существ, — спрашивает в скобках автор статьи), репрезентирующих высшую степень нераздельной власти над планетой. Выведение подобной расы в гитлеровском проекте происходит посредством селекции «лучших» производителей и лучшего произведенного продукта, одновременно с систематическим элиминированием «менее ценных».

Мысль о человеческом существе как Dasein у Хайдеггера не имеет ничего общего с какой-либо программой. Прежде всего потому, что она определяет способ бытия, свойственный каждому человеческому существу как таковому – даже если она эксплицитно не тематизирована в этих терминах.

Эзергини спрашивает: В какой мере гитлеровский тоталитаризм конституирует наиболее полную форму нигилизма? Какова конституирующая черта нигилизма в эпоху планетарной техники?

Отвечая, Федьер пишет, что это два вопроса. Рассматривая нигилизм как таковой, он напомнил, что Ницше определил его как «как радикальное отбрасывание любой ценности, смысла, любой возможности рассматривать что бы то ни было как только желаемое» (с.326). У Хайдеггера понятие нигилизма углубляется до исчезновения любого измерения, кроме одного чистого и простого онтического регистра: нигилизм = нет ничего, кроме сущего.

В расистском проекте Гитлера человечество редуцируется к уровню животного вида среди других, которые можно модифицировать (в том числе, «улучшать»), манипулируя генофондом, понятым в свою очередь, как основание специфических характеристик. В этом проекте нигилизм обретает крайнюю форму. Гитлеризм оказывается тератологической формой нигилизма, которая не исчезает с капитуляцией 3 Рейха, полагает Федьер.

В эпоху планетарного расцвета техники (в которой сейчас находится все человечество) отличительная черта нигилизма может быть резюмирована под именем потребление (курсив автора статьи). Сейчас весь мир и везде призван потреблять (с. 325-326).

Следующий вопрос Эзергини: Как интерпретировать решение, приведшее Хайдеггера, после увольнения с ректората, посвятить курс поэзии Гельдеринга?

Федьер, отвечая, пишет, что для Хайдеггера посвятить свой первый курс после отставки поэзии Гельдерлина не значит оставить поле «грубой реальности» и вернуться к «дорогим абстракциям». Напротив, это еще более решительное преследование того, что он попытался достичь административно. Речь идет об экспозиции того, что философ услышал в термине Революция. В Предисловии, которое Хайдеггер составил к этому курсу, читаем: «Единственно существенное сейчас, что это произведение несмотря на все пространство и время уже оставило позади себя всю нашу историзирующую деловитость и установило основание другой истории – этой Истории, начало которой образует одно целое с борьбой за решение: приходит ли Бог с ней или бежит от нее» (с. 327).

Таким образом становится видно, что «политический» ангажемент Хайдеггера 1933 г. выясняется в свете того, о чем поэтически мыслил Гельдерлин. И далее Федьер показывает, что обращение Хайдеггера к поэзии преодолевает разрыв поэтического слова и философского, происшедший, по его мнению, у Гераклита, и еще яснее – у Платона. И более обстоятельно рассматривает несколько строф Гельдерлина, демонстрируя, что у поэта речь тоже идет о революции, именно, «революции способов чувствовать и репрезентировать», которую поэт анонсировал уже 10 января 1797 г. в письме доктору Эбелю. Между 1797 и 1802 гг. медитация над этой темой у Гельдерлина еще углубилась, кульминируя в том, что он называет «способом пения», и в котором фактически резюмируется вся его мысль. Сказанное поэтом помогает понять, в каком духе намеревался действовать Хайдеггер, принимая должность ректора своего Университета: «Я верю в будущую революцию способов чувствовать и модусов репрезентации, революцию, которая заставит покраснеть все, что было до нее. И в нее Германия действительно сможет внести многое. Чем глубже молчание, в котором увеличивается Государство, тем ярче его зрелость. Германия молчалива, скромна, здесь много думают, много работают, и сердце ее молодежи раскрывается для великих движений, которые уже не переведутся в громкие, как когда-то фразы» (с. 327-328).

Если интерпретировать, как следует, что говорит Гельдерлин, — замечает Федьер, — то станет возможным понять, почему Хайдеггер в момент неудачи с ректорством, начал посвящать своих студентов в слушание этого поэта (с. 328).

Г.В. Хлебников