«Консерватизм», «консервативная идеология», «просвещенный консерватизм» стали сегодня  модными понятиями и в наших официальных кругах, и вслед за ними в более широком общественном употреблении. И эта тяга понятна перед лицом культурной и моральной разрухи, ставшей следствием господства новой передовой идеологии с ее установками на радикальное «раскрепощение» человека от всех жизненных скреп и норм, в общем, от христианской традиции двухтысячелетней давности, иначе говоря, от христианских ценностей, которые  безотчетно  фигурируют под псевдонимом «общечеловеческих».

Теми, кто видит  в леволиберализме  угрозу европейской, — шире  западной —  ойкумены (куда входим и мы), на консервативный путь возлагаются единственные надежды. А в глазах этих самых «свободных радикалов»[1] и безоговорочных прогрессистов консерватизм угрожает застоем; дескать, носители его  — это приверженцы всего отжившего, тормозящие  движение человечества вперед.

В ходу два употребления этого понятия. Первое, уже описанное нами, негативное, порицательное, имеющее хождение в лагере прогрессистов, по существу совпадает с бытовым, когда таким словом  хотят осудить  человеческую косность и бездвижность; в этом случае оно, конечно, не претендует ни на какое концептуальное содержание. Другое употребление, с положительным содержанием, отражает приверженность традиционным культурным и религиозным  ценностям и порядкам, защите исторической преемственности, но тоже  остается  неотрефлексированным, непригодным в качестве доктрины.

К таковому же типу, по-видимому, можно как раз отнести точку зрения сегодняшнего российского истеблишмента, но с той  примечательной особенностью, что трудно понять, каким именно былым нормам и ценностям рекомендует она следовать – воинственно атеистическим или тысячелетним христианским; в какой «системе добра и зла» жить, потому что  в российском медийном пространстве поднялся вихрь равнодействующих антагонистических, взаимоисключающих  принципов, идей и образов. И неизвестно, откуда вести историческую преемственность – от святого князя Владимира, крестителя Руси или от вождя мирового пролетариата Владимира Ленина. Подобное гибридное    сознание наших идеологов находится в состоянии, близком  к постмодернистскому, совмещающему несовместное.

Дело доходит до того, что в ряды прямых консерваторов зачисляется не только Вл. Соловьев, но и Н, А. Бердяев[2].

 

Здесь позволю себе небольшое отступление. В тщетных поисках дефиниции консерватизма, я обратилась, можно сказать, к главному специалисту по консервативной позиции, в течение пятидесяти лет занимающегося этим предметом применительно к России, —  к американскому историку-русисту Ричарду Пайпсу, автору сочинения «Русский консерватизм и его критики»[3].

Однако оказалось, что автор сосредоточен не на теоретическом анализе смысла консервативной  идеологии, а на выборочной исторической

фактографии, причем с точки зрения человека, глубоко предубежденного по отношению к России. — Впрочем, как это и положено автору из когорты целеустремленных исследователей нашей страны как неудачной, «вечно повторяющей прошлое в настоящем» (по выражению одного из них — А.Л.Янова). Помимо Янова, этих критических историков — З.Бжезинского, А.Безансона, Д.Зильбермана, А.С.Ахиезера, И. Г.Яковенко и др. — объединяет два непременных постулата: «Россия и СССР – это одно и то же» и — российская история движется в едином потоке, в который они бестрепетно включают и тоталитарный этап коммунистического режима, этой «утопии у власти», прервавший органический ход исторического развития России и перевернувший все основы ее бытия. Но каким-то образом умудренные историки-политологи-социологи-культурологи игнорируют судьбоносные  переломы в социально-политическом и культурном бытии страны…

Между тем, по мере чтения книги можно было догадаться, что консерватизм, заявленный в качестве центрального предмета исследования, тождествен у автора самодержавию, которое в свою очередь равнозначно полному произволу верховного лица.

. У профессионального историка-русиста не обнаружилось никакого понятия о статусе русских самодержцев, испокон веков имевших при себе  совещательные органы: боярский совет и боярскую думу (не говоря о том, что они одним, христианским миром были мазаны). В дальнейшем власть самодержцев была сопровождаема такими совещательными процедурами, какие были прописаны  в законодательствах: «Соборное уложение Российской Империи» (1643) или «Свод законов Российской империи» (1839 г., 1842 г.). При Петре I был учрежден Государственный Совет; Николай I особо подчеркивал свою приверженность к соблюдению законности и требовал этого от подчиненных;  а после 1905 года, при Николае II Россия зажила с Государственной Думой – российским парламентом.

Но Р.Пайпс представляет русских государей на манер ассирийских владык и в качестве образца российского самодержца выбирает Ивана IV, как раз того, кто был исключением, попиравшим всяческое законодательство. Не зря его именовали  «деспотом», и  недаром народ прозвал его «Грозным».

Каким образом автору, взявшемуся за теоретическую проблему, не пришло в голову, что безграничный властитель с успехом может быть радикалом и таковым зачастую являлся  в России:  самодержец Петр I произвел в стране революцию, да и «все Романовы – революционеры»[4], — замечал Пушкин. Сам же великий поэт, «либеральный консерватор», по определению П.А. Вяземского, а затем  П. В.Анненкова, «певец империи и свободы», по слову Г.П.Федотова,  зачисляется здесь в стандартные консерваторы, потому что… он «стал убежденным монархистом» (с.128), а «его либерализм, — залихватски объявляет Пайпс, —  никогда не был искренним» (там же).

Р.Пайпс клеймит в России все, что не несет или не сулит потрясения ее оснований. А «Вехи», этот подлинный учебник творческого консерватизма, остается проигнорированным.

Как ни удивительно у автора известной триединой формулы министра просвещения графа С. Уварова, которая с недоброжелательством  цитируется в книге[5], я как раз нашла то, что собиралась сказать другими словами. Характеризуя понятие «народность» из этого  триединства, он по существу описывает принцип жизнепригодного, свободного консерватизма: «Относительно к народности все затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий: но народность не заставляет идти назад или останавливаться (Курсив мой – Р.Г.); она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид по мере возраста: черты  изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна» (с.133-134).

 

Так, чем же может и должна быть консервативная доктрина? Вдумаемся в этимологию.

«Консерватизм» происходит от слова «консервировать», сохранять. Но, чтобы сохранять живой организм, каковым является человеческое общество, нужно вовремя откликаться на его жизненные потребности. Так же, как растение для своего роста нуждается во влаге, питании, солнечном свете, людскому сообществу для его развития и даже просто существования требуется  соразмерный отклик в виде корректировок (реформ), т.е. внесения чего-то дополнительного, нового. Тот, кто хочет сохранить жизнь, должен идти на перемены (которые диктует сама жизнь, а не те, которые диктуются ей революционно-утопической, — включая леволиберальную — идеологией). Вот этого понимания — непременного включения инновационного элемента в дефиницию  понятия консерватизм как раз и не хватает у современного представления о дееспособном консерватизме, который, таким образом, не может не быть  «творческим», или, что то же, свободным, «либеральным консерватизмом».

Причем, в качестве его сущностной характеристики требуется помнить, что подлинный социально-политический консерватизм как  сохранение живого (человеческого сообщества) так же связан с эволюционным путем реформ, как его левый антипод – с  путем революционным. Далее, концептуальное понятие – «либеральный консерватизм» — противостоит не только безоглядному прогрессизму, но и — правой идеологии с ее простым упором на прошлое (standpattism[6]), на увековечивание status quo, что влечет за собой стагнацию, однако трактуемую как положительный факт стабильности.  (Заметим, что вообще у нас плохо с различением «правая, левая где сторона». Почему-то принято коммунизм и национал-социализм причислять к правым и консервативным идеологиям, в то время как они, будучи тоталитарными, собрались строить радикально новый мир, свойственный левому проекту.)

Между тем, повторим, этот творческий, либеральный консерватизм  не получил  адекватного оформления, не был до конца вербализован, ибо в дореволюционные, до-потопные  времена практический консерватизм не особенно нуждался в теоретизировании, не удостаивал быть умным, будучи идеологией власти; а в переломную, сдвинутую эпоху  недоверие к рефлексии как к «ученым выдумкам» долго сохранялось по инерции, а также вследствие  драгоценного для сердца консерватора пережитка идиллической поры, когда история текла вроде бы в соответствии с консервативными представлениями о ней[7].

Шла вторая половина взбаламученного ХХ века, а в определениях консерватизма — даже в томе 1962 г. солидной  «Британской энциклопедии» —  все еще господствует набор практических, пусть и весьма здравомысленных, но не объединенных едином принципом, не возведенных в цельное мировоззрение черт: согласие с естественным законом; принцип хранения наследства; «право давности», т.е. предпочтения мудрости предков; принцип благоразумия (исходить из представлений об отдаленных результатах  предпринимаемого действия); принцип разнообразия (а lа гражданский плюрализм); признание неизбежного несовершенства социального порядка (при возможных, однако, улучшениях). Так же, а то и еще более анахронично, звучали в сравнительно близкое время мнения отдельных западных консерваторов. «Что такое консерватизм? – риторически вопрошает немецкий автор Голо Манн, — Этого знать нельзя и незачем<… > надо полагаться на опыт и ничего, кроме опыта». Другой консерватор наших времен, соотечественник Голо Манна С. Шренк-Нотзинг утверждает: «То, что сегодня именуется консерватизмом, не может быть выведено из понятия, а решается злобой дня».

Но как с таким теоретическим оснащением можно противостоять натиску радикальных сил в обществе, вооружившихся в новые времена наступательной  идеологией безоглядного прогресса?   И защитники консервативной позиции не могли в конце концов не откликнуться на социально-политические и идейные девиации, меняющие лицо мира и  сотрясающие  дорогой им традиционный порядок.

«Корень зла» и начало этого нового эона они, естественно, связывали с идеями  Французской революции 1789 года, когда Новая история, по их характеристике, приняла «люциферическое направление». Консервативная критика этого тренда и его революционной практики не замедлила себя ждать. Однако старая кунктаторская «философия несовершенства», с ее оглядкой на показатели опыта, перед фактом динамичных культурно-экономических сдвигов нуждались в переосмыслении и обновлении.

Теперь, в ситуации социально-революционных перемен, настроений и ожиданий, консерватор, мирно озабоченный поддержанием стабильного порядка вещей и миропорядка в целом, оказывался в парадоксальном положении, когда он должен сменить орало на меч и выступить прямым оппозиционером господствующих радикальных течений и противником институционализации «духа отрицания».

Волны консервативной реакции приводят в послевоенное время к появлению в Америке идеологии «нового консерватизма» (Д. Белл, И. Кристол, М. Новак, Р. Нисбет и др.). В области социологии: меняется взгляд на  не признаваемый до сих пор капиталистический строй с его буржуазно-демократическими институтами, оставшийся теперь гарантом социально-экономической стабильности. Но главное – сдвиги в идеологии. Перед лицом  перерождения либерализма в псевдолиберальный прогрессизм неоконсерваторы вступили в схватку с «перерожденцами»  за классический либерализм, по сути, теперь подменяемый теми  культом прогресса.

И тут неоконсерватизм обнажает сущностную, либеральную подоплеку консервативной позиции как таковой, о которой говорилось нами выше. Повторим: при сохранении органического целого, необходимо оставить место для нового, свободного, не запрограммированного прошлым элемента. Вот этот сплав консервативного и либерального элемента, признанного  неоконсерватизмом (но всегда прикровенно существовавшего в дееспособном консерватизме), должен был бы послужить концептуальному определению действенной консервативной позиции, которая может быть только консерватизмом «либеральным» (а другого позитивного консерватизма, как мы убедились,  не существует). Либеральными консерваторами были все глубокие умы России.

Исходя из этой констатации, в качестве дефиниции можно было бы предположить следующее: либеральный консерватизм – это социально-философская доктрина, исходящая из представлений об осмысленном мироустройстве и из идеи сохранности общества в его свободном развитии (т.е. поддерживающая его положительные тенденции в том числе и  в отношении гражданских потребностей и свобод) и опирающаяся на эволюционный, реформистский способ разрешения противоречий.

К сожалению, американский  теоретический неоконсерватизм несмотря на свою разностороннюю идейную активность и антиреволюционный публицистический напор так и не развился в монолитную доктрину и (как видится  нам через океан) не представил итоговой дефиниции.

Что касается умонастроения политических неоконсерваторов («неоконов»), состоящих по большей части в республиканской партии США, то  оно мало объяснимо. Казалось бы, после крушения коммунистического режима и возвращения России в историческую колею неоконы не должны были бы выражать к нашей стране систематическую враждебность…Однако действительность свидетельствует об обратном. Что это? Инерция отношения к СССР как к «империи зла»? Или  результат геополитической комбинаторики и забота о своих политических рейтингах?   На этот вопрос лучше ответят политологи, историки современной Америки.

 

[1] Термин в политический обиход введен известным литературным критиком и литературоведом, главным редактором «Знамени» С.И.Чуприниным.

[2] «Я представляю  крайнюю левую в русской религиозной философии ренессансной эпохи», — характеризовал он себя в одном из своих поздних сочинений  (Русская идея, 1946; цит. по:  Париж, 1971. С.245). У Бердяева было одно консервативное произведение – «Философия неравенства» (Берлин, 1923), о публикации которого  он впоследствии сожалел.

[3] Pipes R. Russian conservatism and its critics. A study in political culture. New Haven and London, 2005; рус. пер. М.: Новое издательство, 2008.

[4] Пушкин А.С.  ПСС в 17 т. Т. ХII. С. 335, 178.

[5] «Уваровская триада – “православие, самодержавие, народность”, пишет автор,- стала идеологическим обоснованием правления Николая I. Она была поддержана рядом посредственных ученых и журналистов, которые соперничали друг с другом в восхвалении величия России  и ее предполагаемого иммунитета к революционным бациллам» (с.134).  Однако в позднейшем очерке «Сергей Семенович Уваров: Жизнеописание» (М., 2013) Пайпс меняет гнев на милость, выставляя теперь министра просвещения как на редкость  прогрессивную, «эффективную» фигуру и упрекая тех, кто этого до сих пор не понимал.

[6]  Standpatter – противник нововведений, твердолобый (амер.), от stand pat – не брать прикупа (в игре в покер).

[7] См. также мою статью «Парадоксы неоконсерватизма»/ Гальцева Р.А. Знаки эпохи. Философская полемика. М , 2008.